– Надеюсь, до такого не дойдет, – пожал плечами Фирлей. – Если же недовольство мещан настолько усилится, что станет представлять угрозу для обороны, нужно просто выгнать их. Открыть браму и вытолкать всех в шею, без лишних церемоний. Кроме тех, кто доказал делом свою преданность и готов защищать город с оружием в руках. Будут упираться – рубить и стрелять.
– Такого не было еще в истории Речи Посполитой! – лицо коменданта побледнело. Даже Конецпольский нахмурился и покачал головой, видимо считая, что это будет уже слишком крутой мерой.
– Все когда-то бывает в первый раз! – поддержал Фирлея Лянцкоронский. – Жестокая мера? Да, безусловно, панове! Очень даже жестокая. Можно не сомневаться: большая часть окажется в татарском плену, а затем – на невольничьих рынках. Включая женщин и невинных детишек. Но слишком многое стоит на кону. Решается судьба всего государства! Я тоже надеюсь, что до такого не дойдет. Но если все же настанет необходимость, действовать нужно быстро и безжалостно. Только жертвуя частью, порой можно сохранить главное… Увы, такова реальность!
Хмельницкий мысленно воззвал и к Пресвятой Богородице, и к Сыну Ее, моля даровать ему терпение. Ибо оно было близко к тому, чтобы иссякнуть.
– Пресветлый хан хорошо знает, какое безмерное уважение питаю я к его особе и с какой радостью всегда стараюсь услужить ему. Однако вынужден снова произнести слова, которые, возможно, не понравятся повелителю Крыма… Моим людям нужна помощь. Великий хан, я уверен, и сам согласится, что странно, когда из двух союзников, находящихся рядом, сражается только один, а другой смотрит со стороны!
Ислам-Гирей, с видом человека, бесконечное терпение которого и хорошие манеры не позволяют сердиться на невежду, не понимающего элементарных вещей, улыбнулся и воздел руки:
– Брат мой! Видимо, по причине большой занятости твоей ты запамятовал мои слова. Я не отказываюсь помочь тебе и никогда не отказывался! Но что же поделать, если мои батыры никогда не брали штурмом крепостей! Они не умеют ни преодолевать глубокие рвы, ни забираться на высокие валы. Если я отдам такой приказ, они будут без толку топтаться под огнем неверных и напрасно погибнут. Зато в сабельном бою и в метании стрел им нет равных, и если враг наконец-то рискнет выйти в поле…
– Да-да, конечно, твои удальцы тогда себя покажут! – подхватил Хмельницкий, скрипнув зубами. Он с большим трудом сдержался, чтобы не передразнить гортанный голос и акцент крымчака. – Но речь идет не о штурме валов. Нужна помощь в осадных работах! Мои люди под палящим солнцем роют и таскают землю, насыпают и утрамбовывают валы, роют траншеи и укрепляют их стенки лозой! Твои же батыры, не сочти за неучтивость, пока палец о палец не ударили.
– Брат мой! – в голосе крымчака зазвучали боль и обида. – Только из безмерного уважения к тебе я не буду сердиться в ответ на несправедливое обвинение. Сам подумай, могут ли славные воины Аллаха заниматься грязной и тяжелой работой, которую у нас поручают невольникам и женщинам?! Это же урон чести батыра и мужчины, нестерпимый урон! Каждый должен делать то, что велено ему самим Всевышним!
– А мои люди, значит, могут заниматься грязной и тяжелой работой?! – в голосе гетмана отчетливо прорезался металлический скрежет.
– Но ведь они не воины Аллаха! – воскликнул хан, глядя на Хмельницкого с заботливым состраданием врача, пациент которого начал бредить.
Богдан стиснул кулаки, мысленно досчитал до десяти… Ислам-Гирей по-прежнему вежливо улыбался.
– О да, великий хан совершенно прав. Они молятся иному богу! – прошипел наконец гетман и поднялся с ковра. – Что же, мне остается лишь пожелать и владыке Крыма, и мурзам его, и всем батырам приятного отдыха в столь жаркий день.
– И тебе того же, славный гетман! – Ислам-Гирей широко улыбнулся, оскалив крупные желтоватые зубы.
Вернувшись в лагерь, Богдан просто рвал и метал. Его душила злость, становившаяся особенно сильной от осознания унизительной беспомощности. Он ничего не мог сделать с этим наглым, по-восточному медлительным и ленивым человеком! То есть мог, конечно… Обложить последними словами, плюнуть в лицо, назвать свиным рылом… А что было бы после? Все великое дело, которому он служил, все огромные жертвы и усилия в один момент оказались бы напрасными!
«Терпеть надо! Стиснуть зубы и терпеть! Потому что не одолеем мы Речь Посполитую, имея враждебный Крым за спиною!» – вспомнились его же слова, сказанные покойному Кривоносу. Почему-то они сейчас вызывали особое раздражение. Дежурные казаки, видя, что гетман не в духе, старались держаться подальше и тихо перешептывались, пытаясь угадать, что же привело его в такую ярость.
Чтобы хоть как-то успокоиться, Хмельницкий приказал подать обед. А на испуганные извинения кухаря, что, мол, кушанья еще не совсем готовы, неурочное же время, рыкнул, топнув, и посулил прогнать в шею, если впредь будут такие отговорки. Урочное время, неурочное ли – какая-то еда всегда должна быть! Кухарь, побледнев, кланялся и повторял:
