Хмельницкий неподвижными глазами уставился куда-то вдаль… Мысли метались в его голове, одна версия сменялась другой, но ничего путного не приходило на ум. Слишком уж сильным было потрясение.
Гетман не сразу разобрал слова монаха:
– Яви божескую милость: или сам скушай, или вели убрать с глаз долой, или разреши поесть! Голоден аки волк!
– О чем ты, панотче? – не сразу понял Хмельницкий. Монах с укоризненной улыбкой указал на глиняное блюдо, где лежала большая краюха ноздреватого серого хлеба с горкой соли и несколько ломтей сала вперемежку с кольцами ядреного лука, сочащимися «слезой».
– Брюхо сводит, так есть охота! – повторил он. – Сала не трону, ибо пощусь, а вот хлебушка бы, да с лучком…
– Господи! – схватился за голову гетман. – Да на здоровье! Прости, панотче, другой еды пока нет, еще не готова.
– А мне другой и не надо, – довольно промолвил монах, отломив кусок от краюхи. Щедро посыпав солью, он положил сверху луковое кольцо, слегка растер, чтобы сок стал соленым и пропитал мякиш сверху, после чего отправил в рот и стал смачно жевать, причмокивая от удовольствия. Так он постепенно покончил со всем хлебом и луком. На блюде остались лишь шматы сала с крохотной горсточкой соли.
– Ик! Будь благословенна рука дающего! – перекрестился монах. – Ну вот, сразу стало легче. Ибо лишь чревоугодие – смертный грех, а коли питаешься простою пищей, да только для поддержания сил телесных – это дело богоугодное… Что так не весел, пане гетмане? Вижу, потрясла тебя весть про Ярему?
– Не скрою, и впрямь потрясла, – тяжело вздохнул Хмельницкий. – Особенно потому, что были еще кое-какие сведения и о самом князе, и о странном советнике его, московите! И чем дольше думаю об этом, тем больше мне это не нравится!
Монах устремил на гетмана пронзительный, пристальный взгляд.
– Ясновельможный пане, выпытывать твоих секретов не хочу. Да и не мое это дело! Ибо, как гласит мудрость народная, «всяк сверчок знай свой шесток». Но если ты сам захочешь их мне поведать в тех пределах, какие позволительны, – может, и я сумею чем-то помочь: совет дать или навести на мысль. И не беспокойся, я тайны хранить умею, пан гетман это знает.
– Расскажу, панотче! Непременно расскажу, – заторопился Хмельницкий. – И вправду, твой совет может быть очень полезен! Итак, слушай: прошлым летом казаки покойного Кривоноса, царствие ему небесное, преследуя Ярему, захватили одного шляхтича, ляха Беджиховского…
Монах слушал с предельным вниманием, не отрывая от гетмана взгляда. Лишь его тонкие узловатые пальцы нервно сжимались.
Брови Иеремии медленно поползли кверху, он стиснул поводья с такой силой, что костяшки пальцев побледнели.
– Я надеюсь, пан первый советник шутит?! Право, сейчас не самое удобное время для этого…
– Я серьезен как никогда, княже. Повторяю: войско Хмельницкого нужно разгромить, нанеся тяжелые потери, но до конца не уничтожать. Окружить и вынудить к сдаче. А главное, непременно пощадить самого предводителя бунтарей и принять его на службу.
Главный региментарий Речи Посполитой настороженно посмотрел на меня, будто ожидая увидеть какие-то признаки умопомешательства.
– Пан Анджей переутомился, – решительно заявил он наконец. – В этом есть и моя вина: я позволил своему первому советнику буквально истязать себя, забыв об отдыхе. И вот результат! Пане, как только мы разобьем лагерь, извольте немедленно лечь спать. Это мой приказ!
– Однако, пока лагерь еще не разбит, могу я изложить твоей княжьей мосьци свои доводы?
– Кх-м! Пан полагает, что найдутся доводы, которые убедят меня не только помиловать этого лайдака, тысячу раз заслужившего самую жестокую казнь, но и принять его на службу Отчизне, приведя к присяге?!
– Полагаю, ясновельможный пан региментарий-диктатор!
Иеремия со стоном схватился за виски:
– Я был уверен, что мой первый советник больше ничем меня не удивит… Оказалось, я ошибался! Ну что же… Заслуги пана слишком велики, чтобы можно было относиться к его словам легкомысленно. Я внимательно слушаю!
– Чтобы достичь задуманного, нам нужно не только разгромить мятежников, но и до полусмерти напугать членов Сейма. Напугать так, чтобы у них тряслись руки и стучали зубы. Правильно, ясновельможный?
– Да, мы же с паном это подробно обсуждали, причем много раз! – пожал плечами князь, явно недоумевая, зачем я снова завел такой разговор.
– Так когда Сейм испугается сильнее: при известии о том, что Хмельницкий разгромлен, взят в плен и казнен, или что Хмельницкий вместе с уцелевшей частью войска присягнул на верность князю и Речи Посполитой и готов по приказу ясновельможного вместе с ним прибыть в Варшаву, если будет необходимо? – я лукаво улыбнулся. – Мне почему-то кажется, что во втором случае!
Глаза князя приоткрылись от изумления. Я продолжал:
