– Уже высланы, панотче. Еще до прихода твоего. За половиной дорог наши люди следят, за другой половиной – татары. Тракты, проселки, даже тропы – все под наблюдением.
– Что татары следят, знаю! – горько усмехнулся монах. – Отчего, по-твоему, я в таком виде к тебе явился, ободранный да в пыли вывалянный, умирая от голода и жажды?
Хмельницкий изумленно поднял брови, затем лицо его перекосилось, стало наливаться кровью:
– Так они, псы шелудивые, посмели ограбить служителя Божия?!
– И отменно! – вздохнул монах. – Коня отобрали вместе с дорожной сумой и заплечным мешком, все деньги, да заодно прихватили кожаную флягу с водой и куль с сухарями. Просил хотя бы воду оставить, на таком-то пекле, а они лишь смеялись и зубы скалили! Хорошо, догола не раздели, без срама обошлось. И даже не били особо, только пнули пару раз, и то вполсилы…
– Да я их! – взревел гетман, вскакивая. – Тотчас же к хану поеду, потребую разыскать и сурово покарать сих нечестивцев! И пусть только посмеет упереться!
– Уйми свой гнев, сыне, – махнул рукой святой отец. – Во-первых, гневаться – смертный грех. Во-вторых, никакого толку не будет. Кого искать, кого наказывать? Они для меня все на одно лицо, прости господи… – он перекрестился. – Хоть проведи мимо всю Орду по одному, не опознаю!
Гетман тяжело вздохнул, развел руками.
– Вот с такими союзниками приходится иметь дело, панотче… По крайней необходимости! Чтобы им пусто было! Но не печалься, дам тебе и хорошего коня, и охрану, чтобы больше никто не тревожил. Что думаешь делать, панотче? Куда теперь направишься?
– В Варшаве мне больше делать нечего, – столь же тяжко вздохнул монах. – Даже если Верещака никого не выдаст, сведений от него не будет. И то великое ему спасибо, столько успел сделать… Поеду в Киев, в Лавру. Нынче же вечером, как передохну немного и пекло спадет. А насчет охраны – благодарствую, не откажусь. Не хочу, чтобы второй раз обобрали, да за столь малый срок! Христианское смирение тоже ведь не беспредельно…
– Так ты сам все видел? Большой обоз?
– Очень большой, повелитель! Можно сбиться со счета, сколько там повозок! В каждую запряжены два коня. Ах, какие кони! Чок гюзель[49]!
– А что в повозках, не разглядел?
– Прости, великий хан, не было видно. Каждая сверху и с боков накрыта грубой тканью, которую эти гяуры называют дерюгой. Но, наверное, что-то ценное, ведь эти изнеженные собаки не могут обходиться на войне лишь самым необходимым, как мы!
– В каком порядке идут гяуры?
– Впереди – головной дозор из улан. Затем – около сотни гусар, за ними – тяжелые пушки. Я насчитал десять, каждую везут четыре лошади. Опять гусары, и вот за ними уже начинается обоз. С левой и правой стороны – уланы. И в хвосте – тоже уланы.
– Сколько улан, не считал?
– Трудно было точно посчитать, повелитель! Но по сравнению с тем, сколько храбрецов под твоим бунчуком, их немного. Совсем немного.
Губы Ислам-Гирея растянулись в торжествующей усмешке:
– Хорошая весть! За нее и хорошая награда.
Достав из сафьянового мешочка золотую монету, он бросил ее разведчику. Татарин поймал ханский дар на лету, поцеловал, приложил к середине лба, затем к сердцу, низко кланяясь.
Повелитель Крыма сделал жест, отпуская воина. Тот пятясь выбрался наружу.
Ислам-Гирей снова отпил кислого молока из чаши, вытер губы и хлопнул в ладоши. Один из стражников, стоявших сзади и по бокам от хана, подскочил и согнулся в поклоне, ожидая распоряжений.
– Позвать ко мне мурз и беев. Тотчас же! – приказал хан. И, тихо рассмеявшись, задумчиво произнес: – Гяур Хмельницкий посмел упрекнуть крымских батыров, что они ничего не делают? Интересно, что он скажет, увидев, какую огромную добычу мы захватили! И она достанется только нам! Ведь я ничего не скажу ему ни про этот отряд ляхов, ни тем более про обоз!
Татарский лазутчик, долго следивший за нами, в итоге благополучно убрался, радуясь, что не обнаружил себя. Ну, пусть так думает… Ведь именно так решит и хан, выслушав его донесение: «гяуры» ни о чем не подозревают, нападения не ждут.
– Если бы не строгий приказ пана первого советника, мы бы этой собаке уже пятки поджаривали на углях! – скрипнул зубами один из уланов Тадеуша, закончив рапорт. – Выложил бы все, что знает!
Я приказал ему отдыхать, а сам направился к князю. Доложил, что все в порядке: мы обнаружены, все идет по плану.
– Ну что же… – пожал плечами региментарий-диктатор, покачиваясь в седле. – По плану – значит по плану. Я уже много раз убеждался: пан первый советник знает, что делает. Надеюсь, и сейчас будет то же самое. Командуйте в завтрашнем сражении, пане, как будто меня здесь вовсе нет. Уж если пан сумел переубедить даже насчет судьбы Хмельницкого…
И будущий король Речи Посполитой, покачав головой, скорбно улыбнулся. Я ответил сдержанной улыбкой, показывая, что всегда готов оценить хорошую шутку. Растягивать губы шире не стал: еще подумает, что подхалимничаю.
