– Вижу, не зря пан сделался первым советником у Яремы, – произнес гетман наконец, когда отдышался. – И смелый, и нахальный. Что, грозился всерьез? И полковника Шумейку побил бы? – снова засмеявшись, он указал на широкоплечего верзилу. – Небось, еще и сильно?
– И его! – кивнул я.
Вот тут уже вся милая гоп-компания чуть не лопнула от хохота, включая того самого верзилу, который сгибался пополам. Даже злыдень со шрамом трясся, прижав руки к животу и приговаривая сквозь слезы: «Ось бисов московит!»
– А делом готов доказать? – спросил Хмельницкий, когда снова наступила тишина. – Мы храбрых любим, а вот бахвалов не жалуем.
– Готов! Даю честное слово, что не покалечу. Пану полковнику нечего бояться.
И опять грянул общий хохот… На этот раз даже сильнее, чем было.
– Ну что же, Прокопе, поддержи честь и своего Нежинского полка, и всего Войска Запорожского! – велел Хмельницкий, отдышавшись. – Только ты силу-то соразмерь, нам еще говорить с паном послом нужно. А из покойника какой же переговорщик!
Хохот не раздался снова лишь по одной причине: сил у изнемогших полковников уже не осталось.
– Не тревожься, батьку, соразмерю! – добродушно прогудел верзила, отстегнув саблю и передав ее тому самому казаку со шрамом. После чего принялся неторопливо засучивать рукава. – Не убью и даже глушить не буду, просто поучу уму-разуму. Чтобы впредь не бахвалился!
Я встал вполоборота к нему, слегка расставив ноги. Громадный Шумейко, очень похожий в эту минуту на медведя, стал приближаться.
– И-эээх!
Полковничий кулак метнулся к моей голове. Если бы попал – сотрясение мозга было бы обеспечено, это в лучшем случае…
Но соприкоснулся он с пустотой. А затем возбужденно галдящие полковники, выпучив глаза, увидели, как верзила, потеряв равновесие, сначала повалился вперед, будто ему подсекли ноги, а потом шмякнулся на спину, смешно брыкнув этими самыми ногами в воздухе. Общий изумленный вздох вырвался из многих глоток…
Я, отступив, поклонился гетману и несколько театрально развел руками. Вуаля, дескать, что обещал – исполнил. Сами видите, не бахвал.
Впрочем, успокаиваться было рано. Побагровевший от стыда и злости Шумейко, поднявшись, опять попер на меня медведем, на этот раз – разъяренным. Пришлось уложить его снова. Потом еще раз. И еще. А затем, упершись коленом в его спину и зафиксировав заломленную руку, я вежливо поинтересовался:
– Пан полковник успокоится наконец или мне все-таки его искалечить?
– Отпусти! Зарублю! – взревел казак со шрамом, потянув саблю из ножен. – Кому сказано, отпусти!
– Не смей, Данило! – тут же рыкнул Хмельницкий. – То посол, персона неприкосновенная. И схватка была честной, мы все видели… Ты проиграл, Прокопе! – эти слова уже были адресованы верзиле, который яростно рычал подо мной, уткнувшись носом в ковер, но не делал попыток вырваться. (Впрочем, хрен бы он вырвался!) – Но такому противнику и проиграть не грех, ей-ей! Успокойся, велю. А пана первого советника прошу сесть рядом со мною… Будем говорить!
Разговор получился долгим, тяжелым, изнурительным и нервным. К его завершению я сам себе казался выжатым лимоном. Но главное, в итоге удалось добиться успеха.
Конечно, тяжелее всего было сломить их недоверие. Будь я на месте Хмельницкого и его приближенных, тоже сначала подумал бы, наверное, что посланец злейшего врага или рехнулся, или издевается. Пришлось действовать предельно терпеливо и настойчиво, помня про ту каплю воды, которая точит камень.
– Прошу и тебя, пан гетман, и панов полковников, поверить: я говорю одну лишь правду и совершенно серьезен. Иначе разве прибыл бы сюда, отдавшись в ваши руки? Повторяю: князь Вишневецкий не хочет ни лишней крови, ни лишней ненависти. Честное слово, и того и другого было предостаточно! Он готов пойти на разумные уступки, удовлетворить многие ваши желания. Но и вы должны отринуть недоверие и злобу, чтобы был заключен мир, а в измученной стране наконец-то настало спокойствие. Хватит вражды, хватит кровопролития, панове! Ведь не может же это длиться вечно!
– С чего это Ярема решил стать добрым да великодушным? Мы за ним раньше такого не замечали! Вешать, глаза выкалывать, на пали сажать – это он всегда с радостью! И вдруг… Что-то ты темнишь, пане! – качал головой Хмельницкий.
– Да, князь часто бывал суровым, даже жестоким. Но он умный человек, вы же не отрицаете этого? Он понимает, что если уничтожит вас, то покой в государстве будет восстановлен лишь на краткое время. В памяти народа и пан гетман, и его полковники останутся героями, мучениками, страдальцами за веру и свободу. А таких людей любят, их почитают, им хотят подражать. И наверняка вскоре найдутся другие вожди, которые снова поднимут бунт. Значит, все завертится по-прежнему. Кровь, бесчинства, озверение… Так не лучше ли добиться, чтобы мир оказался прочным и долгим? Будь кто-то из вас на месте князя, наверняка думал бы так же!
– А что будет с реестровыми казаками? – резко спросил кто-то. – В бесправных хлопов оборотят? Вольные люди на такое никогда не согласятся!
