Так представлял себе суть дела биограф Бабёфа тридцать лет спустя. Точнее, так хотел представить суть дела своему будущему читателю. Но сам-то он хорошо знал, что всё обстояло несколько иначе; знал и помнил, но не желал ворошить старого и осложнять личными мотивами генеральную линию своего труда.
Конечно, дело было не в том или, во всяком случае, не только в том, что трое главных заговорщиков «забыли» о Буонарроти и Дарте и честному Дидье пришлось «напоминать» им о существовании этих двух выдающихся патриотов. Как раз накануне возникновения Тайной директории между Бабёфом и Буонарроти произошла размолвка; не очень сильная и не очень длительная, но всё же на какое-то время осложнившая их отношения.
Буонарроти по происхождению был итальянец. И хотя всю свою жизнь революционера и борца он тесно связал с судьбой Франции, он никогда не забывал о своей родине, её интересах, её горестях; проблема освобождения Италии и итальянской революции в острые моменты могла поглотить его целиком.
Так случилось и на этот раз.
Крах своей внутренней политики и крушение надежд на стабилизацию режима Директория пыталась компенсировать внешнеполитическими успехами.
В свое время Революционное правительство II года сумело выковать боеспособную армию с весьма талантливыми командирами; такие выдающиеся полководцы, как Гош, Журдан, Клебер, Ланн, Бонапарт, были в полном смысле слова рождены революцией.
Якобинская диктатура сумела привести войну к радикальному перелому на фронтах, но не успела пожать всех плодов своей внешней политики: плоды достались термидорианцам и правителям Директории, вступившим на путь захвата.
Осенью 1794 года было завершено покорение Бельгии, завоёвана Голландия, занят Пфальц; Базельский и Гаагский договоры III года увенчали успехи республиканской армии, отдав Франции левый берег Рейна и превратив Бельгию с Голландией в её сателлитов.
Директория продолжала следовать по проторённому пути. Эпоха национальной обороны героического периода революции ушла в безвозвратное прошлое; принцип санкюлотов «Мир хижинам, война дворцам» был давно забыт; отныне «войне надлежало кормить войну», да и не только войну — богатства порабощаемых народов, импортируемые во Францию, должны были покрыть экономические просчёты и полную непродуманность внутренней политики граждан директоров.
В этом смысле решающая роль принадлежала итальянской кампании 1796–1797 годов.
При подготовке этой кампании и возник «казус Буонарроти».
Однажды, ещё зимой, его навестил Саличетти.
Кристофор Саличетти был человеком необычной судьбы. Земляк Бонапарта, пылкий, энергичный, изворотливый, он сделал большую революционную и политическую карьеру. Адвокат по профессии, публицист по призванию, администратор и организатор по всему своему внутреннему складу, избранный в 1789 году в Генеральные штаты от Корсики, Саличетти стал депутатом Учредительного собрания и Конвента, затем был назначен «представителем народа в миссии», выполняя ответственные поручения робеспьеровского Комитета общественного спасения. Вместе с Буонарроти он был комиссаром на юге Франции — здесь-то и окрепла их давнишняя дружба. Но после термидора пути друзей разошлись: Буонарроти попал в тюрьму, Саличетти не только избежал этой участи, но и сохранил видное положение в правительственном аппарате.
И вот он снова возник перед своим прежним соратником.
Буонарроти не скрыл удивления.
— Ну, старый товарищ, — сказал Саличетти, обнимая его, — рад наконец увидеть тебя. Несу радостную весть: будем опять вместе.
Филипп отпрянул.
— Что значит «вместе»? Ведь ты, если не ошибаюсь, на службе у Директории?
— Именно Директория и приглашает тебя на государственную службу. Не без моей протекции, разумеется. Ты получаешь весьма ответственную должность.