Отложив бритву, с недобритой щекой, Микола схватил у Генки газету, уставился на фотоснимок. И в свою очередь начал улыбаться.
А Василь хмуро спросил у Генки:
— Послушай, Генка, ты не видел моего билета?
— Какого билета?.. Там знаете еще что написано? Про меня. Про то, что машинист Бережков взялся…
— Обыкновенного, лотерейного,— зло прервал Василь Генку.— Который лежал вот тут, на этажерке.
— Брось, Василь! — сказал Микола.
Еще ничего не понимая, Генка тем не менее настороженно повернулся к Василю.
— Нет, не видел… Хотя нет, кажется, видел. Да, да, видел. Они в самом деле там были, на этажерке.
— Одного из них нет. Ты не знаешь, где он теперь?
— Василь! — снова попытался остановить Микола Василя и показал ему из-за Генкиной спины кулак.
— Откуда же я могу знать?..— подернул плечами Генка.
Только теперь наконец заметил он недобрый взгляд Василя. Из Генкиных рук выпала газета,— он, оказывается, взял в киоске даже два экземпляра.
— Неужели… вы подумали… а?.. Хлопцы, а?..
Василь угрюмо молчал. Микола, растерявшись, просто не знал, как вести себя… Генка попятился из комнаты. Потом рванул дверь и пулей вылетел в коридор.
— Эх ты!..— в сердцах бросил Микола Василю. Наскоро стерев мыло со щеки, он выбежал из общежития. Но Генки и след простыл.
Он не слышал уже ссоры, разразившейся потом между Миколой и Василем. Они наговорили друг другу немало злых, оскорбительных слов.
Генка помчался к Андрею. Только ему одному мог он рассказать о случившемся.
Да вот — разминулись они, оказывается…
— Это хорошо, Гена, что вы навестили нас,— сказала Вера.— Как вам там живется, в общежитии?
— Живется…— протянул Генка и стал энергичнее мешать ложечкой в стакане.
— Что вас Андрюша оформил на паровоз — это хорошо,— продолжала Вера.— Я железнодорожников люблю. Вот подрастет Витя, сама пойду на транспорт. Мечтаю на диспетчера выучиться. Буду тогда Андрюше, зеленую улицу давать.
Чай уже давно остыл. Но Генка к нему и не притронулся. Он уже перестал помешивать ложечкой, сидит осунувшийся, сгорбленный. Изредка бросает незаметные взгляды на Веру. Она сейчас чем-то очень напоминает Генке его маму. Может, вот этим вязаньем. В деревне под Славным, в заколоченном доме, до сих пор хранится припрятанная в укромном местечке Генкой пара новеньких тепленьких рукавичек — последнее, что сделала сыну больная мать…
— А о том докторе вы не думайте. Не надо так страдать.
Вите все же надоело находиться в поездке одному. Просигналив, он выехал на веранду.
— Мам, а мам,— искоса поглядывая на Генку, сказал он.— А почему папы все нет?
— Ты поиграй, Витенька, поиграй.
— А папа скоро придет?
— Теперь уже скоро. Ты поиграй, сынок, поиграй.
Помолчав, Вера снова обратилась к Генке:
— Я так думаю. Ну вот сожгли б вы его. Вас, конечно, снова за решетку, потому что от закона никуда не денешься. А он с виду человек заслуженный, ему тем временем новую квартиру дадут. Только было у него раньше, к примеру сказать, три комнаты, а будет четыре.
— Это точно.
— С ним надо иначе. Андрюша мне говорил, он займется.
Витя подергал Генку за локоть.
— Давай с тобой погуляем, а? Ну, давай, а?
— Не дождусь я, наверно, Андрея Степановича,— тоскливо проговорил Генка.
— А вы вот сходите прогуляйтесь с Витей. Правда. Может, как раз и встретите его.
…Вела их путаная дорога по городу, вела по улицам и закоулкам и привела на стадион.
Андрея и Лиду.
На пустынный, совсем безлюдный в этот час стадион. Оттуда, где они сидели, бесконечными ярусами суживалась книзу его гигантская чаша.
— Оказывается, мне нужна не только память,— сказала Лида.— Я хочу жить не только воспоминанием. Мне нужно больше.
— И мне,— сказал Андрей.— Да, и мне.
Он закурил. Оказывается, у него уже и папиросы завелись.
Да, все изменил, все перевернул тот случай с колосником…
— Я боялась этого… и жаждала. Гнала от себя всякую мысль о вас… и бежала вам навстречу. Мне было страшно и в то же время необыкновенно легко. Мне и теперь страшно… впрочем, нет, теперь мне уже не страшно, я перешагнула через страх. Пришло что-то другое. Я не знаю, что это такое.
— Вы знаете, Лида. И я знаю.
— Разве она такая — любовь?!. Она мне представлялась… как это вам сказать… соединением двух цветов: голубого и розового. Да, да, не смейтесь, почему-то именно голубого и розового. А вот…— Лида грустно улыбнулась,— ни голубого нет, ни розового.
— Преобладает черный,— взглянув на свой китель, сказал Андрей.
— Да, черный… Черный паровоз. Черный уголь. Черные от нефти шпалы… А мысли обо всем этом — светлые. Потому что это ваша жизнь, Андрей.
— И ваша.
— И моя. Теперь — больше, чем когда-либо прежде.
Ветер сорвал с головы Лиды шелковую косынку. Андрей подхватил ее на лету, но не отдал Лиде, оставил в своих руках. А она все старалась вырваться и улететь.
— Пойдем играть в футбол,— сказал Витя, когда они с Генкой после странствий по городу очутились возле ажурной арки стадиона.— Ты будешь вратарь, а я центральный нападающий.
Витя подбросил вверх свой резиновый мячик.
— Пойдем, а?
— Пойдем,— согласился Генка.