Горст вручил письмо Рургену, стиснув зубы от внезапной боли в плече. Болело все. Ребра ныли еще сильнее, чем вчера. Подмышка являла собой сплошную зудящую борозду там, где в нее упирался нагрудник. Откуда-то взялся порез между лопатками именно в том месте, где спина недосягаемей всего. «Хотя я, несомненно, заслуживаю худшего и, возможно, удостоюсь его прежде, чем мы разделаемся с этой никчемной долиной».
— А может, его Унгер передаст? — сказал Горст.
— Унгер! — позвал Рурген.
— Чего? — донеслось снаружи.
— Письмо!
Слуга помоложе сунулся в палатку, протягивая на ходу руку. Будучи вынужден подойти ближе, он страдальчески поморщился, и тут Горст разглядел, что правую сторону его лица закрывает большая повязка, пропитанная засохшей кровью.
— Что это у тебя? — воззрился Горст.
— Ничего.
— Ха, — хмыкнул Рурген. — Ты вот расскажи ему.
Унгер нахмурился.
— Да какая разница.
— Фелнигг припечатал, — признался за него Рурген, — коль уж вы спросили.
Горст вскочил со стула, забыв про боль.
— Полковник Фелнигг? Помощник маршала Кроя?
— Попался я ему на дороге. Да и ладно. Всего делов.
— Хлестнул его плетью, — пояснил Рурген.
— Хлестнул… тебя? — прошептал Горст.
Он стоял, вперившись в пол. Потом нацепил длинный клинок, который, отдраенный, наточенный и в ножнах, лежал рядом, на столе.
Унгер с поднятыми руками загородил господину дорогу.
— Прошу, не надо безрассудства.
Горст отпихнул его, откинул клапан палатки, вышел в прохладу ночи и размашисто зашагал по примятой траве.
— Умоляю, будьте благоразумны! — неслось сзади. — Не натворите глупостей!
Горст удалялся, не останавливаясь.
Палатка Фелнигга торчала на склоне невдалеке от обветшалого амбара, приспособленного маршалом Кроем под штаб. Через клапан в ночь сочился жидкий свет фонаря, выхватывая пятачок перепачканной травы, пучок взъерошенной осоки и лицо драматически скучающего часового.
— Чем могу?
«Чем ты можешь мне, негодяй?»
