— Есть подозрение, что некий отдельно взятый каменщик утомил нашего грандиозного архитектора. Генерал Челенгорм сложил голову на Героях. Так что вы — единственно разумный выбор. Во всяком случае такой, который поддержу я.
— У меня нет слов.
— Знай я, что могу достичь этого путем обыкновенной отставки, я бы сделал это годы назад.
Пауза.
— Хотелось бы, чтобы мою дивизию возглавил Опкер.
— Не вижу к этому препятствий.
— А на место генерала Челенгорма я бы…
— Командование поручено полковнику Фелниггу, — сказал Крой. — Я бы сказал, генералу Фелниггу.
— Фелнигг?
В голосе Миттерика звучал плохо скрытый ужас.
— У него есть авторитет, выслуга лет, да и моя рекомендация королю уже послана.
— Я не могу работать с этим человеком…
— Можете и будете. У Фелнигга острый ум, он осторожен, и он будет вас уравновешивать, точно так же, как вы уравновешивали меня. И хотя вы, откровенно говоря, нередко были у меня занозой в одном месте, служить с вами было честью.
Послышался сухой щелчок, как если бы щелкнули друг о друга надраенные каблуки сапог. Раз, и еще раз.
— Лорд-маршал Крой, честью это было всецело для меня.
Танни и часовой застыли навытяжку, едва из шатра показались два самых больших чина во всей армии. Крой решительно зашагал в сгущающиеся сумерки. Миттерик стоял, глядя ему вслед. Танни не терпелось поскорее на свидание с бутылкой и постельной скаткой. Он осторожно кашлянул.
— Господин генерал, осмелюсь доложить!
Миттерик обернулся, отирая слезу, хотя сделал вид, что вычищает из глаза соринку.
— Кто таков?
— Капрал Танни, господин генерал! Знаменосец его величества Первого полка!
Миттерик нахмурился.
— Уж не тот ли Танни, что после Ульриоха был произведен в полковые сержанты-знаменщики?
Танни выпятил грудь:
— Он самый, господин генерал!
— А не тот ли Танни, что был разжалован после Дунбрека?
Плечи у Танни поникли.
— Точно так, господин генерал.
— А не тот ли Танни, который после той конфузии под Шриктой был отдан под полевой суд?
И далее в том же духе.
— Он самый, господин генерал, только поспешу уточнить, что трибунал не выявил противоправных действий.
— Да бог с ними, с трибуналами, — отмахнулся Миттерик. — Что у вас, Танни?
Тот протянул письмо.
— Я явился сюда, господин генерал, — Танни солидно откашлялся, — в официальной должности знаменосца с письмом от моего командира, полковника Валлимира.
Миттерик посмотрел на сложенный лист.
— И о чем там?
— Не могу знать!
— Я не верю, чтобы солдат с вашей проходимостью трибуналов принес письмо, не проведав загодя, причем как следует, о его содержании. Ну так о чем там?
— Лично я полагаю, господин генерал, что господин полковник может в нем распространяться о причинах, стоящих за несвоевременностью его сегодняшней атаки на вражеские позиции.
— В самом деле?
— Так точно. А еще, мне кажется, он рассыпается в извинениях перед вами, господин генерал, а также перед лорд-маршалом Кроем, перед его величеством, а заодно перед всем народом Союза в целом, и просит о своей немедленной отставке, но при этом требует себе права объясниться перед трибуналом — здесь, мне кажется, мысли его немного путаются, — а завершает тем, что от души хвалит своих людей и хулит себя как военачальника, беря всю вину исключительно на себя и…
Миттерик двумя пальцами вынул письмо из руки Танни, смял в кулаке и бросил в лужу.
— Передайте полковнику Валлимиру, чтобы не беспокоился.
Секунду-другую он смотрел, как письмо плывет по раздробленному отражению тускнеющего вечернего неба, затем пожал плечами.
— От ошибок не застрахован никто. Наверное, было бы бессмысленно советовать вам беречься от любой неприятности, а, капрал Танни?
— Всякий совет, господин генерал, благодарно учитывается.
— А если я скажу, что это приказ?
— А приказы, господин генерал, учитываются с еще большей неукоснительностью.
— Ох, жук. Ладно, свободен.
Танни отсалютовал самым подобострастным образом и четким строевым шагом двинулся в ночь, да поскорее, пока никто не решил предать его полевому суду.
Минуты после битвы — мечта и одновременно кошмар для барышника. Надо обшарить и рассортировать трупы, либо откопать и рассортировать, выменять трофеи, продать выпивку, чаггу и разные мелочи празднующим и скорбящим с одинаково ломовыми наценками. Танни видал ничтожных во всех отношениях людишек, которые за год промысла не наживали себе такой барыш, как за час после сражения. Правда, у него самого основной товарный запас остался на лошади, которая теперь невесть где, да и азарта что-то не было.
