Старик-первопроходец указал на землю. Там сквозь сухую и выбеленную траву проглядывал небывалый урожай навоза — напоминание о некогда прошедшем здесь стаде диких коров.
— Собирай дерьмо.
— Разве он не набрался дерьма достаточно, слушая твои с Лэмбом воспоминания о былых годах? — фыркнула Шай.
— Воспоминания нельзя сжечь в костре. К моему огромному сожалению, а то я спал бы в тепле каждую ночь. — Свит взмахом руки указал на однообразную равнину вокруг — только небо и земля, и ничего, кроме земли и неба. — Ни единой деревяшки на многие мили вокруг. Мы будем жечь дерьмо, пока не пересечем мост в Сиктусе.
— И готовить еду на нем же?
— Оно улучшит запах нашей еды, — сказал Лэмб.
— В этом-то вся прелесть, — подтвердил Свит. — Так или иначе, вся детвора собирает топливо.
— Я — не детвора! — Лиф покосился на Шай и, как бы в доказательство своих слов, подергал редкие светлые волоски у себя на подбородке, которые с недавнего времени холил и лелеял.
Шай сомневалась — не растет ли у нее борода больше, чем у парня. Да и Свит остался непоколебим. Он хлопнул Лифа по спине, к его вящему разочарованию.
— Ты достаточно молод, чтобы собирать дерьмо на благо всего Братства. Ведь коричневые ладони — знак отличия и подтверждение истинной отваги! Медаль равнин!
— Хочешь, руки стряпчего тоже примут участие? — спросила Шай. — Три гроша — и он твой на целый день.
— Только два, — прищурился Свит.
— По рукам! — кивнула она.
Какой смысл торговаться, когда цены и так малы до невозможности?
— Надеюсь, стряпчему понравится, — ухмыльнулся Лэмб, когда Лиф и Свит отправились обратно, к Братству, при этом разведчик вовсю разглагольствовал о прелестях ушедших лет.
— Он тут не для своего развлечения.
— Как и никто из нас, я полагаю.
Несколько мгновений они ехали молча. Только они и небо, такое огромное и бездонное, что казалось, вот-вот притяжение земли исчезнет, и ты улетишь в синюю высь, чтобы не остановиться никогда. Шай слегка пошевелила правой рукой. Она еще плохо слушалась, боль из локтя и плеча отдавалась в шею и вниз, к ребрам, но с каждым днем становилось все легче. Наверняка все наихудшее осталось позади.
— Я сожалею… — ни с того ни с сего сказал Лэмб.
Шай глянула на него. Старик сгорбился и ссутулился, будто у него на шее висел якорь.
— Да я не сомневалась ни единого дня.
— Я не об этом, Шай. Я сожалею… о том, что произошло в Эверстоке. О том, что я сделал. И чего не сделал. — Он говорил все медленнее и медленнее, пока Шай не стало казаться, что каждое слово ему достается в тяжелой борьбе. — Прости, что прежде никогда не рассказывал, кем был до того, как приехал на ферму твоей матери… — Она смотрела на него с пересохшим ртом, но Лэмб только хмурился, потирая большим пальцем культю отрубленного. — Все, к чему я стремился, это — похоронить прошлое. Стать никем и ничем. Ты можешь понять меня?
— Могу. — Шай сглотнула. У нее самой хватало воспоминаний, которые она не прочь была бы утопить в самой глубокой трясине.
— Но семена прошлого всегда дают всходы, как говорил мой отец. Я — набитый дурак, который получает один и тот же урок, но продолжает ссать против ветра. Прошлое невозможно похоронить. Во всяком случае, не такое, как у меня. Эта срань всегда вылезет наружу.
— Кем ты был? — Голос Шай показался едва слышным хрипом в безграничном пространстве. — Солдатом?
— Убийцей, — его взгляд стал еще тяжелее. — Давай называть вещи своими именами.
— Ты сражался на войне? На севере?
— И на войне, и в стычках, и в поединках. Больше, чем можно представить. Когда меня не вызывали на поединки, я начинал вызывать сам. Когда закончились враги, я принялся за друзей.
До того Шай думала, что любой ответ лучше, чем никакого. Но теперь она не была в этом уверена.
— Полагаю, у тебя были на то причины, — пробормотала она так тихо, что фраза превратилась во вкрадчивый вопрос.
— Вначале хорошие. Потом дрянные. А потом я обнаружил, что вполне способен проливать кровь без причины, и совсем отказался от этой срани.
— Но теперь у тебя есть причина.
— Да. Теперь есть. — Он вздохнул и даже немного выпрямился. — Эти дети… Наверное, это единственное, что я в жизни сделал хорошего. Ро и Пит. И ты.
— Если ты и меня причислил к чему-то хорошему, — фыркнула Шай, — тогда ты в полной растерянности.
— Да, — Лэмб казался таким удивленным и заинтересованным, что она с трудом выдержала его взгляд. — Так получилось, что ты — одна из лучших людей, кого я знаю.
Шай отвела взгляд, растирая онемевшее плечо. Она всегда полагала, что ласковые слова гораздо тяжелее проглотить, чем суровые. Все дело в том, к чему вы привыкли.
— У тебя чертовски узкий круг друзей.
— Враги для меня привычнее. Но даже так. Не знаю, как так вышло, но у тебя доброе сердце, Шай.
Она вспомнила, как он нес ее от дерева, пел колыбельные детям, смазывал ей ожоги…
— У тебя тоже, Лэмб.
