Часовой дернулся, копье соскользнуло. В поисках его он принялся шарить вокруг себя по земле, и Трясучка, небрежно сложив руки на седельной луке, усмехнулся.
— Окликать меня будешь или я так проеду?
— Кто идет? — прорычал тот, сгребя, наконец, копье вместе с пучком мокрой травы.
— Зовут меня Кол Трясучка, и я имею разговор к Карпи Верному.
Лагерь Тысячи Мечей выглядел точь-в-точь как любой другой лагерь. Солдаты, холст, железо, грязь. Больше всего — грязи. Палатки, расставленные без всякого порядка. Лошади, привязанные к деревьям, выдыхающие белый в темноте пар. Копья, составленные штабелями. Костры — где горящие, где уже прогоревшие до углей. Воздух, едкий от дыма. Кое-кто из наемников еще не спал, сидя у огня и кутаясь в одеяло. Одни, не обращая внимания на проходившего мимо Трясучку, выпивали, другие провожали его настороженными взглядами.
Это напомнило ему разом обо всех сырых, холодных ночах, проведенных в многочисленных лагерях на Севере. О кострах, к которым он жался в единственной надежде, что не начнется дождь. О мясе, которое жарил, нанизав его на копья павших товарищей. Об одеялах, в которые кутался для ночевки на снегу. О клинках, которые точил для поджидавшей назавтра черной работы. Мысленному взору явились лица людей, с которыми он пил и смеялся, — умерших и вернувшихся в грязь. Брата. Отца. Тула Дуру — Грозовой Тучи. Рудды Тридубы — Скалы Уффрифа. Хардинга Молчуна, что был безмолвнее ночи. И воспоминания эти вызвали у него приступ неожиданной гордости. А потом приступ неожиданного стыда за работу, которую он делал сейчас. Столь сильных чувств он не испытывал с тех пор, как потерял глаз, и не думал испытать когда-нибудь снова.
Трясучка с силой втянул воздух носом, лицо под повязкой защипало, и мгновенье слабости миновало. Он снова стал холоден и спокоен.
Часовой тем временем подвел его к палатке размером с дом, из-под полога которой в ночь просачивался слабый свет. Сказал:
— Ну, смотри, веди себя там прилично, дубина северная, — и подпихнул Трясучку его же собственным топором. — Не то…
— Да пошел ты, дурак.
Трясучка одной рукой отодвинул его с дороги и нырнул под полог.
Внутри пахло прокисшим вином, заплесневелой одеждой, немытым телом. Струили тусклый свет фонари, развешанные по кругу вместе с рваными знаменами — трофеями былых сражений.
В дальнем конце палатки стояло на двух ящиках кресло из темного дерева, отделанное слоновой костью, побитое, исцарапанное, отполированное частым сидением. Кресло капитан-генерала, понял Трясучка. То самое, что когда-то принадлежало Коске, потом Монце, а теперь — Карпи Верному. Выглядело оно ничуть не лучше какого-нибудь потрепанного временем обеденного кресла из богатого дома. И уж совсем не походило на вещь, за которую можно убить. Хотя, с другой стороны, причины для убийства часто бывают мелкими.
Посередине стоял длинный стол, по обе стороны которого сидели капитаны Тысячи Мечей. Сурового вида мужчины, все в шрамах, побитые и потрепанные временем, как то кресло, и оружия при них хватало. Однако Трясучка улыбался и в более суровых компаниях, поэтому улыбнулся и сейчас. Странно, но здесь он почувствовал себя так легко, как ни разу за последние несколько месяцев. Правила поведения с этими людьми были ему понятны, не то, что с Монцей.
Похоже было, что за стол они уселись совещаться. Разложили карты. Но среди ночи разработка стратегии обернулась игрой в кости. Теперь на картах рассыпаны были деньги, стояли полупустые бутылки, помятые кружки, надколотые стаканы. На самой большой багровело пятно от пролитого вина.
Место во главе стола занимал здоровяк — все лицо в шрамах, проплешина среди коротких седых волос. Пышные усы, белая щетина на массивном подбородке. Сам Карпи Верный, судя по описанию Монцы.
Он тряхнул зажатыми в могучем кулаке костями.
— Ну, дряни, выходите, дайте мне девятку! — Выпали единица и тройка. Кто-то за столом вздохнул, кто-то захихикал. — Твари! — Карпи бросил несколько монет длинному рябому уроду с крючковатым носом, чью большую лысину обрамляли длинные черные волосы. — Однажды я все-таки разгадаю твою хитрость, Эндиш.
— Нет у меня никакой хитрости. Просто родился под счастливой звездой. — Эндиш смерил Трясучку столь же дружелюбным взглядом, каким лиса могла бы одарить курицу. — Что еще за ублюдок перевязанный?
Вперед протолкался часовой, тоже глянув на Трясучку не слишком ласково.
— Генерал Карпи, этот северянин говорит, что у него есть к вам разговор.
— Правда, что ли? — Верный посмотрел на него лишь мельком и начал складывать свои деньги столбиком. — А мне его разговор на кой? Брось-ка сюда кости, Виктус, я еще не кончил.
— Вот проблема с генералами, — заметил Виктус, лысый, как яйцо, и костлявый, как воплощение голода. Улучшить впечатление не могли даже сверкающие цепочки на шее и перстни, сплошь унизывавшие пальцы. — Никогда не знаешь, когда они кончат. — Он бросил кости на стол, и пара дружков его вновь хихикнула.
Часовой нервно переступил с ноги на ногу.
— Он говорит, что знает, кто убил принца Арио!
— Да что ты? И кто же это?
