Да, похоже, я недооценил своего противника, его быстроту и ловкость, его поистине звериную, сверхчеловеческую реакцию. И вот в результате даже то немногое, что могло хоть как-то, хоть немного уравнять наши шансы, даже это немногое начисто утеряно мною…
Я проиграл этот, возможно, самый важный свой поединок фактически до его начала. И, даже если бы в огромных ручищах волосатого не было этой устрашающего вида дубины, даже тогда шансов на победу у меня было бы немного…
А я раздет, безоружен… я явно не привык передвигаться босиком по толчёному стеклу. И голова вновь начинает сильно болеть и кружиться, и, стыдно признаться, но всё моё существо охватывает вдруг какой-то особый, поистине леденящий душу страх. Я почти физически ощущаю, как громадная эта дубинка тяжело опускается на мой череп… опускается, проламывает его, и я падаю навзничь, захлёбываясь своей же собственной кровью…
А потом он ещё и сожрёт меня… моё тело. Почему бы и нет.
А Лерку…
Отчаянье и эта последняя мысль о Лерке побеждают страх. А потом… потом мне стало совсем даже не до страха…
Волосатый с каким-то утробным рычанием взмахивает дубинкой, но я успеваю как-то увернуться, уйти от губительного этого удара. Дубинка его, впустую прорезает воздух… впрочем, не совсем впустую. Один из острых сучков её основательно вспарывает мне кожу на плече и предплечье левой руки. Крови немного, но левая рука моя повисает словно плеть…
Это уже хуже!
Волосатый вновь взмахивает дубиной… и вновь каким-то чудом я успеваю отпрянуть назад, в глубь пещеры.
Больше всего на свете я жалею сейчас, что не обут.
И, разумеется, долго так продолжаться не может. За моею спиной, и уже близко – сплошная каменная стена… всего несколько шагов мне до неё остаётся. Потом, когда я упрусь я эту стену, волосатому трудно будет промахнуться…
Если бы я мог снова добраться до ножа!
Но это нереально, я хорошо понимаю насколько это нереально. Нож где-то там, за широкой спиной волосатого, и ничего другого мне пока не остаётся, как только пятиться и пятиться, да ещё и увёртываться раз за разом от сокрушительных молниеносных ударов дубинки. Пока мне это ещё удаётся… пока ещё…
Потом плечи мои ощущают неровную каменную поверхность и каменный же холод стены.
Всё! Занимательная игра в «кошки-мышки» подошла, кажется, к логическому своему завершению!
Прижавшись спиной к стене, я теряю всяческую надежду на спасение. И только правая рука моя, словно надеясь на что-то, лихорадочно шарит, ощупывает сплошной шершавый этот каменный монолит за спиной…
И, о, чудо! Внезапно пальцы мои нащупывают заостренный каменный выступ, и, что самое главное, выступ этот явственно шатается, поддаётся моим пальцам.
Это шанс! Минимальный, но шанс!
С торжествующим рёвом волосатый вскидывает дубинку, и точно в это же время (так получилось удачно) я изо всей силы швыряю спасительный этот обломок ему прямо в лицо. Промахнуться на таком расстоянии невозможно, совершенно невозможно промахнуться на таком расстоянии…
И я не промахиваюсь. А ещё умудряюсь как-то, предугадав замысловатую траекторию движения дубинки, уклониться от неё и на этот раз.
Острые края увесистого каменного обломка основательно раскроили волосатую физиономию моего противника. Хлынувшая из глубоких ран кровь попала ему в глаза и, скорее всего, именно потому (а не благодаря моей исключительной ловкости и изворотливости) дубинка, вместо того, чтобы раскроить мне череп, со всего размаху врезается в стену, раскалываясь при этом на несколько частей.
Но я рано радуюсь.
Огромные волосатые лапищи неожиданно обхватывают моё горло (вновь я позабыл о сверхбыстрой, сверхчеловеческой даже реакции волосатого своего противника!), обхватывают, смыкаются на нём… И вот уже мы падаем вместе на колючий каменный пол пещеры, и так неудачно получилось, что я сразу же оказываюсь внизу, и руки мои, судорожно вцепившиеся в страшные волосатые эти лапищи, всё никак не могут и не могут оторвать их от незащищённого моего горла…
Это конец!
Перед глазами медленно плывёт-колышется какая-то размытая кровавая пелена, и руки мои не сопротивляются больше, а горло словно сжато раскалёнными металлическими клещами. И ни единой капли кислорода не осталось, кажется, в отчаянно вздымающейся моей груди…
И страшная волосатая морда, словно лик смерти, тяжело нависает надо мной. В смрадной, оскалённой пасти – острые звериные клыки, а уж никак не человеческие зубы. И они торжествующе ухмыляются мне, эти клыки… или это уже предсмертные мои видения…
Внезапно я с удивлением обнаруживаю, что вновь обрёл способность дышать, хоть дышать мне трудно и невероятно больно. И я не дышу даже… словно рыба, выброшенная на берег, судорожно, со всхлипом заглатываю я такие живительные порции кислорода…
И, что совсем уже странно и непонятно, тяжёлая туша волосатого просто лежит на мне, обмякшая и совершенно неподвижная. И я понимаю вдруг, что он мёртв.
С чего это вдруг?