И сразу же мне стало так легко-легко. И как-то опустошённо, что ли. Будто я все эти долгие месяцы таскал на себе некий невидимый, но на удивление тяжеленный груз, а вот сейчас одним резким рывком сбросил его с плеч. И мне стало даже абсолютно всё равно, что ответит сейчас Наташа, я вдруг понял, как это прекрасно – любить, пусть даже безответно.
Главное, что она знает. Остальное не так уж и важно.
А Наташа молчала. Долго молчала. Потом она высвободила, наконец, руки, подняла их и осторожно положила мне на голову. Наташины пальцы тут же зарылись в мои волосы, а я снова закрыл глаза и почти вслепую уткнулся лицом в её колени и сквозь распахнувшийся халатик стал лихорадочно целовать их. И мне сейчас хотелось только одного: чтобы минуты эти, непередаваемо сладостные минуты эти текли, как можно медленней… чтобы они совсем остановились, что ли…
Потом руки мои стали действовать нагло и самостоятельно. Они, а не я вдруг принялись расстёгивать пуговицы халатика, медленно, одну за другой…
Наташа молчала.
Расстегнув последнюю пуговицу, я встал и сразу же почувствовал, какие у меня ватные ноги. Халатик, лишний и ненужный, тихо соскользнул вниз, на пол, улёгся там алым комочком материи. И снова Наташа ничего не сказала мне… и тогда я осмелился и посмотрел ей в лицо.
Глаза Наташи были закрыты, губы плотно сжаты, а само лицо какое-то отрешённое, что ли, словно всё это я проделывал не с ней, словно её это совершенно не касалось. Она стояла передо мной, полностью обнажённая и такая красивая… и молчала…
«Почему она всё молчит? И надо ли делать то, что я собираюсь сделать сейчас?» – в одно мгновение пронеслось у меня в голове, но было уже поздно.
Руки мои не хотели рассуждать ни о чём. Одним рывком они подхватили Наташу, оказавшуюся на удивление лёгкой, почти невесомой, и осторожно понесли её в спальню.
Потом они лихорадочно срывали с меня одежду, а лунный свет, плотно, без остатка заполнивший собой комнату, придавал всему происходящему какой-то нереальный, сказочный какой-то оттенок. Словно всё это происходило во сне, и сон этот, яркий и на удивление целостный, в сущности оставался всего только сном… А вот сейчас я проснусь, и всё исчезнет.
Но ничего не исчезало, и исчезать вовсе не собиралось. И когда я обнял Наташу и принялся снова целовать её, такую близкую и такую желанную, её грудь, живот, колени, я, наконец, осознал, что всё это не сон. Я целовал её долго, руки мои как безумные метались по её телу и ласкали, ласкали…
А Наташа…
Она лежала совершенно безучастная ко всему происходящему, глаза её по-прежнему были закрыты, губы плотно сжаты… и даже когда я начал целовать их, Наташа не ответила на поцелуи. Я чувствовал, как она вся дрожит, как вся она до предела напряжена внутренне, как она, совершенно не воспринимая мои ласки, думает сейчас о чём-то постороннем, ко мне совершенно не относящемся. Вот тут бы мне и остановиться, опомниться, задуматься над всем этим… но где там!
Мне было уже не до этого. Я не размышлял, хорошо ли я делаю, плохо ли… не мог я размышлять в тот момент… И лишь потом, когда всё окончилось и возбуждение моё резко и разом схлынуло, я вновь обрёл способность думать и размышлять здраво.
И почувствовал себя вдруг самым распоследним негодяем. И ещё жалость почувствовал, огромную, прямо-таки захлестнувшую меня жалость к Наташе, которая сразу же отвернулась от меня и, уткнувшись лицом в подушку, так и застыла в полной неподвижности…
И смеялась о чём-то луна, нагло подглядывая сквозь шторы.
И так медленно текли-тянулись минуты. Я лежал, откатившись на самый краешек кровати, смотрел на наглую эту луну… и мне вдруг мучительно захотелось повернуть время вспять: на час, пусть на полчаса всего. И ещё было ясное осознание того, что это, увы, невозможно и содеянного, увы, не исправить. Ничем не исправить, и ничего уже не исправить…
Наташа не шевелилась. Я даже не знал, спит она или просто так затаилась. А, может, плачет. Или просто ждёт, когда же я, наконец, уйду…
– Я – дурак! – сказал я. – Я… в общем, прости, Натаха! Прости, если сможешь!
Встал и пошёл к двери.
– Не уходи! – сказала вдруг Наташа, и стало ясно, что она не плакала. – Сядь!
Я послушно сел.
– Ближе!
Я сел ближе.
Наташа тоже уселась в кровати и, обхватив руками коленки, придвинула их к самому своему подбородку.
– Я расскажу тебе одну историю…
Голос у Наташи был какой-то странный, натянутый как струна… никогда ещё не разговаривала она со мной таким голосом…
– Только ты потом ничего не говори. Совсем ничего… ни единого слова. Обещаешь?
Я молча кивнул.
– Нет, ты пообещай!
– Обещаю! – хрипло выдавил я из себя.
– Это случилось в прошлом году, приблизительно в это же время. Не здесь, там, дома…
Она замолчала, словно собираясь с мыслями, а я вдруг с удивлением подумал о том, что до сих пор не знаю, откуда она родом, из какого города к нам приехала. Не касались мы этой темы почему-то, никогда не касались. Даже вскользь, даже в полнамёка…