Интересно, а может ли быть ещё темнее?
Он и сам не мог сказать конкретно, что же его всё-таки разбудило. Скорее всего, ничего конкретного. Проснулся и всё тут…
Некоторое время профессор лишь лежал, молча и неподвижно, внимательно вглядываясь в яркий и до неправдоподобия огромный лунный диск в деревянной рамке окна.
«Неужели, это луна меня разбудила, – подумалось вдруг профессору. – Или нет, луна тут не при чём… тут что-то другое…»
Что-то важное случилось вчера… вчера вечером…
Нина!
Профессор, чуть повернув голову, посмотрел влево.
Нина спала, как спят дети, уютно свернувшись калачиком и засунув руки под подушку. Одеяло почти сползло с неё, и профессор, осторожно приподнявшись на локте, вновь вернул одеяло на прежнее место. Потом он сел, привычно взглянув на светящийся зеленоватый циферблат часов.
Господи, три часа всего! Впрочем, и трёх ещё нет…
Ярко светила луна за окном, заливая своим серебристо-голубоватым светом всю комнату без остатка. И волосы Нина, в красивом беспорядке разбросанные по подушке, тоже, казалось, отсвечивали серебром…
Профессор вздохнул и вдруг, с немалым даже удивлением, обнаружил в правой своей руке сигарету.
«Вот это здорово! – невольно подумалось ему. – И главное, не помню даже, когда и достать-то успел эту гадость! И ведь, что удивительно, прекрасно знаю, что вредно, могу даже без всякой подготовки двухчасовую лекцию прочитать о вреде никотина, о радиоактивном полонии, смолах канцерогенных разных… а вот бросить… Или всё же стоит ещё разок попробовать? Ну, для начала, скажем, хотя бы как-то ограничить суточную норму. К примеру, пять сигарет в сутки. Хотя нет, маловато, не выдержу. Лучше, десять? Ну, а где десять, там и пятнадцать. Двадцать, тридцать, сорок пять… А, впрочем, к чёрту лысому всё это, как любил говаривать сын Санька…»
Профессор вновь покосился в сторону спящей Нины и подумал, что зря он сейчас вспомнил о сыне. Ничего, кроме тягостных и крайне неприятных воспоминаний это не принесло.
Да и курить хотелось уже зверски, «по-чёрному», как опять таки любил говаривать сын Санька, хотелось курить. Будь он один в комнате, профессор закурил бы, даже не вставая с кровати. Но тут была Нина, и она терпеть не могла табачного дыма…
«Н-да, дела… – подумал профессор, на ощупь отыскивая в темноте разбросанную одежду. – Вот уж не думал, не гадал, что всё так повернётся. И что же мне теперь делать, ума не приложу? Что нам теперь делать? Нам всем…»
Он ещё раз покосился в сторону безмятежно посапывающей девушки, встал. И сразу же кровать предательски скрипнула.
– Ты куда? – тихим сонным голосом пробормотала Нина. – Куда ты?
Профессор наклонился и поцеловал её густые, дивно пахнущие мёдом и почему-то весенней лесной свежестью волосы.
– Я скоро. Ты спи, давай…
Чёрная вечная ночь окружала нас со всех сторон… окружала, давила, захлёстывала липкими щупальцами дикого животного ужаса. Холодные эти щупальца опутывали, казалось, всё тело без остатка, острыми иглами впивались в мозг, высасывая из него самые последние остатки воли и даже самого рассудка…
Неожиданно и совсем некстати вспомнились два скелета, там, у стены. О чём они думали, эти люди, в предсмертные свои мгновения? О чём будем думать мы, каждый из нас? Я, лично, о чём? Или ни о чём я уже тогда думать не буду… совсем даже ни о чём…
Я словно оцепенел.
Заплакала Наташа. Громко, навзрыд. И, как ни странно, именно этот жалобный её плач помогает мне стряхнуть оцепенение, возвращает мне силы…
Я хочу жить! Жить, чёрт вас всех побери!
Ведь это было бы страшно глупо и чудовищно несправедливо, в самом, считай, конце ХХ века загнуться ни за что, ни про что, по единственной только собственной глупости, в вонючей какой-то пещере!
Ведь где-то там, впереди, есть выход… а ещё я очень хочу жить, так что…
И вновь вспомнились те скелеты у стены…
Наверное, тем людям тоже очень хотелось жить…
А рядом бурно плачет Наташа. И Ленка тоже начинает всхлипывать ей в унисон. А, может, и не Ленка, может, это Лерка всхлипывает… разве разберёшь в темноте…
– А ну, тихо! – что есть силы рявкаю я на них. – Что вы, как покойников отпеваете! Рано ещё!
Наташа испуганно всхлипывает последний раз и замолкает. И Ленка (или Лерка) тоже. Теперь все молчат, и я даже сквозь полную эту темноту чувствую, как все они (и Ленка в том числе) смотрят сейчас в мою сторону. Это ничего, что она сейчас рядом с Витькой. Главное, что она сейчас смотрит в мою сторону, и ей очень страшно, и она тоже, как и все, ждёт от меня…
Чего, собственно, они все ждут от меня? И что такого я могу им предложить? Чудо?
Я ведь тоже понятия малейшего не имею, что нам делать дальше. Я просто хочу жить… ну, может, чуточку больше, чем все остальные…
А, может, чуточку меньше, чем все остальные…
Все подавленно молчат и словно чего-то ждут от меня.
– Спички у нас есть?
– Есть немного, – отзывается из темноты Витька.
– Давай сюда!
Ленка, даже держась за Витькин локоть, явно оказывает на меня какое-то магическое действие.
– Может, и бумага какая имеется?
Нашлась и бумага. Немного, правда…