Ну, в общем, бушевал, бушевал наш директор, потом постепенно вроде как угомонился (устал, наверное), угомонился и ушёл куда-то. Ну и мы тоже разошлись кто куда.
Не знаю, как остальные, а что до меня лично, так я даже рада, что сынуля его разлюбезный получил наконец-таки то, чего давно уже заслуживал. Уж больно наглый, весь в папочку.
А впрочем, ну их всех, и папулю, и сынулю! Теперь о главном.
Где-то уже к обеду является, наконец, моя Нинка. Весёлая такая, совсем даже на себя не похожая (удивляюсь, как может человек так перемениться за одни сутки всего!). Только меня узрела, сразу ко мне.
– Нормально, – говорю, – всё нормально! Не волнуйся!
Как же, волнуется она об этом, держи карман шире! Другое у неё сейчас на уме.
– Ой, Верка, ты себе и не представляешь даже, что сегодня было! Рассказать?
– Валяй, – говорю, – рассказывай. Только, знаешь, без всех этих своих штучек-дрючек научных. Терпеть их не могу!
И вот что она мне выдала.
Оказывается, вчера, когда обнаружили они там скелет этот странный, на остальные непохожий, темнеть уже начинало. Ну, словом, пришлось им свои научные изыскания на сегодняшнее утро перенести. Ну вот, а сегодня продолжили они там рыть-перекапывать и обнаружили…
Тут Нинка, разумеется, сделала паузу.
– Угадай, что?
Я только плечами пожала. Откуда мне, спрашивается, знать.
– Ну, а ты попробуй угадать.
И начала я угадывать.
– Топор, – говорю, – каменный какой-то особой конфигурации?
И на Нинку смотрю вопросительно. А она смеётся.
– Холодно, – говорит. – Совсем даже зябко!
И тут я вспомнила, что женский это скелет, не мужской. А зачем женщине каменный топор…
– Украшение какое-нибудь? – делаю второе предположение. – Угадала?
И вижу, что угадала.
– Уже теплее, – подтверждает Нинка и улыбается. – А конкретнее можешь? Какое именно украшение?
Ну, тут я даже разозлилась немножечко.
– Слушай, девушка! – говорю. – Откуда мне знать то? Ты – историк, я – филолог, и этим всё сказано! Ну… ракушки какие-то, обработанные, камешки там бирюзовые…
– Золотая серёжка, – говорит Нинка и смотрит на меня этак выжидательно. Что, мол, я на это скажу…
А ничего я на это не сказала. Плечами пожала только.
– Ты что, не поняла? Серёжка золотая!
Почему это я не поняла? Всё я отлично поняла!
– А кто нашёл то? – спрашиваю. – Ты?
– Ну, я, – говорит Нинка с некоторым даже смущением. – А в общем, какая разница?
– Как это какая?! – возьми да и ляпни я. – Тебе же двадцать пять процентов положено от стоимости, или сколько там сейчас отстёгивают?
Но Нинка, она Нинка и есть! Совершенно шуток не понимает.
– Какая же ты темнота, Верка! – говорит. – Деревня дремучая!
Фыркнула, повернулась и убежала куда-то. А, впрочем, ясно куда.
Но я на неё не обиделась. Нинка, это такой человек, что на неё или вообще не обижайся, или каждую минуту обижаться изволь. Да и не со зла это она мне, просто характер такой у человека…
А тут гляжу: Бугров чешет. Увидел меня и улыбочка во весь рот. Ручкой мне приветливо машет, идёт на сближение. Я к нему тоже на третьей скорости.
– А ну, – говорю, – живо выкладывай, чего это вы там такого особенного откопали?!
Он вдруг сморщился весь, будто уксуса хлебнул неразбавленного.
– Да ерунда всё это! Подумаешь, сенсация! Уже и хвастаться начала!
А я не отстаю.
– Ну, серьга золотая, – нехотя так принялся он мне объяснять. – Нашла её там подруга твоя эта. Нашла, а может…
– Что, может? – Это уже я. – Ты договаривай, договаривай!
А он ухмыльнулся в бороду, ехидно так.
– А может, и сама подбросила специально! Откуда же мне знать?
– Зачем? – это опять я.
А он опять ухмыльнулся, да снисходительно так.
– Славы дешёвой захотелось.
Обидно мне тут за Нинку стало. Обидно до невозможности.
– Сам ты, – говорю, – дешёвка противная!
Повернулась и прочь пошла.
Слышу: догоняет. За руку схватил.
– Отлезь! – говорю.
– Да пойми ты, – это он мне объясняет. – Золотая серёжка в виде крестика… и змейка вокруг крестика обвилась серебряная, а ещё у змейки той брильянтовый глазок… Здорово, да?! В самый раз для каменного века?
Я только плечами пожала. Откуда мне знать, что у них там выпускали тогда, в веке этом каменном.
– Ну, а Нинка тут причём? – спрашиваю.
А Бугров, знай себе, всё ухмыляется.
– Как это, причём? Она же, видите ли, найти соизволила…
– А тебе что, завидно, что не ты? – интересуюсь я.
Посмотрел тут Бугров на меня так, ну, вроде, как на дурочку какую… посмотрел и ничего больше не сказал. Меня даже зло взяло.
– А профессор что говорит? – это я снова интересуюсь.
А Бугров аж передёрнулся весь от этого моего вопроса. Прошипел себе в бороду что-то, совершенно уж невразумительное, повернулся и прочь пошёл. Даже не попрощался, питекантроп противный!
Ну, ничего, придёт он сегодня вечером на танцплощадку! Вот пусть только попробует ко мне сунуться, пускай только попробует!
Да, сегодня же вечером обязательно приглашу Костю на танец. Хотя бы назло питекантропу этому.
Место было действительно более чем странным.
И эта непонятная жара…
Теперь, когда первое возбуждение улеглось, мы, неожиданно для себя, начинаем ощущать внутреннее какое-то беспокойство.