И Чун покорно пошел следом. Он прижимался к тени старшего брата и вообще чуть не залезал в нее, как в бесплотную шкуру.
– Не сходи с моего следа, – тихо учил Убейтур, держа копье наизготовку. – Плохо, что ты совсем глупыш: ничего не знаешь, не умеешь, – продолжал он, чтобы подбодрить всегда готового зареветь Чуна. – Сейчас твое место – под шкурой у старой Беркутихи.
Они вступили на узкую холодную тропу. Чернел мох под ногами, за редкими кустами чудились угрожающие пасти. Хрустнула ветка под ногой Чуна, и он жалобно вскрикнул.
– Ты ходишь, как гривач, наступая на всю ступню, – недовольно заметил Убейтур. – А мы должны красться. Хоть Крысы и ушли с полей дичи, но поля остались, и мы не должны сами стать дичью!
Немного погодя Чун робко спросил старшего брата:
– А кто живет там, за черной водой?
– Полуродичи, – ответил охотник, приостанавливая шаг. – Они примут нас в свое стойбище. Но до них далеко.
Чун словно споткнулся о брата. Убейтур замер. Он чутко вслушивался в ночную тишину и вдруг сделал копьем широкий полукруглый взмах: внимание!
Слева что-то заурчало в болоте, и у Чуна от страха защелкали зубы: он сильно закусил ладонь, как учили в роду.
«А что, – думал он, – если это просто гривач, огромный болотный гривач, поедающий мед из дупла и урчащий от удовольствия?..»
Он хотел спросить брата, но урчание стало громче и явственней.
«Сердится! – струхнул Чун. – Точно, это гривач! Когда урчит – спокоен, ворчит – сердится, а как заревет!..»
И Чун заткнул уши от рева проснувшегося зверя!
Убейтур оттолкнул его спиной и сам стал медленно отходить, держа копье в боевом захвате.
А там, в черноте, ворча и гневаясь, шумно вздыхая, ползло что-то и прогибало тропу… Чун ничего не видел из-за спины брата; глупышу казалось, что душа уже оставила его тело и, не разбирая троп, рыщет в испуге среди омертвевших от рева кочек. Странный запах, какой бывает от перепревшей в зной дичины, прыгнул ему на плечи и мохнатой лапой забил рот.
Под легкоступ попала ветка, Чун шлепнулся на тропу и завопил что было мочи. Если бы не младший брат, Убейтур давно бы вернулся назад огромными прыжками. Но Чун копошился во тьме под ногами, и Убейтур приготовился к борьбе.
Черная вода слева заплакала пузырями – и туша неведомого хищника стала всплывать на поверхность. Резкий запах тухлых яиц забил ноздри.
Охотник онемел от удивления: он даже забыл угрожающе зашипеть, как делают Беркуты перед схваткой. Живород, хищник… или сам дух болота – Черный Чавкарь? Всплыли исполинские ребра, лишенные головы… Убейтур глазами пожирал темноту, но головы не было! И вдруг невыносимо яркий свет Небесного Копья ударил сквозь ребра – и пронзил их! Быстро всплывающие пузыри лопались вокруг туши; косой дротик света бил сквозь грудную западню и освещал густые потоки желтой крови, заливавшие тропу. Всего половина туловища всплыла из топких вод – и внезапно струей ударил в небо грозный черный поток… Еще и еще.
«Сам дух болота требует жертву!»
Охотник сорвал с бедра мешок, трясущимися руками достал недоеденного глухаря и швырнул в бучило. Послышался лопающийся звук, и глухарь провалился, разбив водяной нарыв. И сразу туловище, лишенное жира, мяса, крови и жил, стало медленно оседать в Гиблую Топь.
И пока оно исчезало совсем, Чун и молодой Беркут будто приросли ногами к тропе. Вдруг стало светлее – или просто Чун открыл веки, сросшиеся от страха?
Охотник с трудом разлепил пальцы, вплавленные в копье. Он переводил дыхание. Назад? Но там, у рукояти тропы, может быть засада. И он задобрил болотного Духа. И желтая тропа открыта перед ним.
– Нет! – сказал он громко. – Я не хочу, чтобы девчонка из чужого рода застала на этой тропе двух окаменевших от страха Беркутов!
– А если Дух без рта и глаз снова поднимется из черной пещеры? – заскулил Чун.
– Я выйду вперед и брошу ему меховой волос с левого плеча моей шкуры. И он не тронет нас.
– Простой волос? – изумился Чун.
– Я дал ему глухаря, Криволап. Он обрастет мясом. Я дам ему волос – он покроется шкурой.
– Но у него нет головы!
– Это просто личина, зверолик. Он не был сыт и потребовал жертву. Если пищи нет, духи сами находят ее и забирают себе. Так учила Беркутиха.
– А когда у нас будет новая Беркутиха? – всхлипнул Чун от пережитого.
Убейтур не ответил.
Откуда он знает?
У трех поваленных кедров Убейтур положил глупыша в порыжелую траву. Сладко чмокал во сне глупыш, видно, снились ему крупная мозговая кость и заботливая Беркутиха.
Никогда не будет той Беркутихи. И Бреха-загонщика не будет, и Шмеля-шкурочеса, и Смела-кремнебоя, и Нерода-древолаза, и дозорщика Ора, и лучших охотников рода – Шестипала, Остронюха, Лобача, – никого не будет. Никого.
Теперь он, Убейтур, – родовая защита для Чуна. И для Рика, если тот жив и душа его не улетела в верхнее стойбище.
