Всю ночь сторожили у кострища маленькую Крысу. Потом старая Ондатра долго и тщательно плела потяг.
А в полдень, когда потяг был готов, налетел шквал, разрушил дымоставы, забил теплые норы грязью и повалил тростник: злой Дух Обряда наслал жесткую кару!
На дне пустого озера били хвостом крупные рыбы… И лежали уже мертвые Селезни. А живые пришли к берегу с грозно поднятыми копьями. И род Водяной Крысы ушел с полей своей дичи, прихватив Нарушившую Запрет.
– Дух озера прогневался на Крыс, он не возьмет жертвы, – сказала старая Ондатра сородичам. – А в других землях живут другие Духи. Девчонка нам пригодится.
За Долиной Ядозубов они нашли сухую пещеру и разложили в ней родовой Огонь.
– Ты обречена за свой острый глаз, – сказала родомаха маленькой Крысе.
Все охотники жаждали ее крови: это она виновата, что духи Воды, Леса и Гор внезапно взбесились!
Два дня ей швыряли в угол старые кости. Стискивая зубы, она терпела. Два дня осиротевший род причитал над погибшими, провожая их души в последнее странствие. А к исходу третьего дня участь ее была решена…
Дозорщики сообщили, что к пещере подошли вплотную три оставшихся в живых Беркута.
– От мертвого сородича пользы не будет, – молвила родомаха, помешивая угли закопченной оленьей лопаткой. – Дадим ей выскобленный большой желудок, пусть спустится за водой. У Беркутов один охотник. Глупыш и выросток не опасны. На тропу к пещере поднимется старший. Услышав голоса, он не станет заходить. Он просто схватит Нарушившую Запрет, чтобы узнать, кто мы и сколько нас. Один сражаться не сможет.
При этих словах мать-Ондатра швырнула отступнице пустой олений желудок, перетянутый на одном конце сухожилкой.
– Ступай! – И большая печаль послышалась в строгом голосе. – Скажи, что нас много. Если чужероды не убьют тебя сразу – заведи их в Долину, на поля дичи ядозубов. Хоть этим поможешь роду, которому ты принесла столько беды.
Только раз оглянулась маленькая Крыса на сгрудившихся у Огня сородичей. Как мало их осталось!
Как мало…
Как горько она сожалела о своей ночной выходке! Но пусто и бессильно даже искреннее сожаление – все равно что копье, бесславно просвистевшее вслед давно убежавшей добыче.
Внезапно что-то свалилось под шкуру и зацарапалось по голой спине. Визга вскрикнула и, к восторгу Чуна, покатилась по земле, захлебываясь тонким, пронзительным воплем.
Нет, недаром ей дали это имя… Чун бил в ладоши, бодал невидимого козленка и заходился в прыгающем смехе.
Ящерка, брошенная за шиворот Визги, выскользнула наконец и, резво ковыляя, устремилась в тень поваленного бурей ствола. Визга тут же выхватила из растопки прут потолще и понадежнее! Не желая близкой встречи, Чун бойко прикрыл руками самое беззащитное место и, переваливаясь на пятках, точь-в-точь гривач-несмышленыш, заковылял к старшему брату. Он знал, что кострище Визга не оставит.
Убейтур приближался той особенной поступью, что появляется у охотников после хорошей добычи. В левой руке он нес копье с чистым, сверкающим в лучах наконечником. А правая вся дрожала и вздувалась от напряжения каменными жилами: на плетеном потяге Убейтур тащил упиравшегося изо всех сил не то лосенка, не то олененка.
В горах и у побережья Большой Воды редко видели дичь, подобную этой. Случалось, охотники доставляли в пещеру маленьких глупышей-живородов – из тех, кто не вылупливается из яйца, а бегает на четырех лапах и питается молоком. Беркутихи кормили их своим молоком, а маленькие Беркутята, визжа от восторга, носили им траву повкуснее.
Но уже с первым ледоставом кормить подросших выкормышей было нечем. И тогда… Тогда род был сам сыт несколько дней и ночей.
Визга узнала этого живорода. Забыв про ящерицу, она отбросила приготовленный для Чуна кнут и с шальным воплем подскочила к тяжело дышавшему Убейтуру. Охотник привязал добычу понадежнее и сел возле кострища, сбросив с пояса двух куропаток с безжизненно повисшими головами.
– Где ты поймал его, Убейтур? – спросила Визга. Она протянула руку и погладила мелко дрожавшую холку. – Это гривохвост. Они живут за Бобровой Переправой.
– Я не был у Переправы, – невозмутимо ответил охотник. – Я нашел свою добычу в лощине, недалеко отсюда. Его мать загрызли пустынники. Он не носит рога, как олень. И он не похож на лося-горбоноса.
Подошел и встал в стороне Рик, не решаясь сесть к огню поближе. Он с завистью смотрел на брата. Привести живую добычу… Это под силу только очень быстроногому и ловкому загонщику!
И Рик уставился на странного живорода.
– Жеребенок, глупыш… – задумчиво проговорила Визга. – Жаль оставлять пустынникам, да и мы не унесем столько мяса.
Гордость за уловистый день переполняла Убейтура, но обычай не позволял проявлять радость. Он молча ждал, пока Визга ощипывала куропаток. Как ловко действовала она кремневым ножом для разделки дичи! Убейтур даже залюбовался. Когда тушки на тонких прутках повисли над дымом, радость охотника перешла в хищный голод.
А Чун восторженно крутился вокруг четверонога. Жеребенок обнажал в страхе зубы и косил блестящим, словно выплеснутая ракушка, глазом.
