«Хитрец! – не сдержал охотник усмешку. – Все на брата сваливает».
Возле поваленного дерева Убейтур решил сложить крылья: все устали.
– Огня нет, – сказал он братьям. – Горючий камень остался в пещере.
И почувствовал, что очень голоден. И у братьев, конечно, тоже свело желудки. А вокруг не было даже самой мелкой дичи. Все, что отыскалось вокруг стоянки, – тушка полевой мыши, да и ту он откинул концом копья. И воды не было: в тревоге он забыл про олений желудок, с которым девчонка вышла за водой. Надо было прихватить его.
Пришлось ограничиться горьковатым луком, в изобилии росшим вокруг, да кислыми, усмиряющими голод корнями. Убейтур оставил копье, бесполезное в пустой долине, и стал глядеть, как остатки тумана втягиваются в узкое горло Ущелья Каменных Куропаток: отсюда его можно было прикрыть ладонью.
У братьев слипались глаза, а девчонка, похоже, уже дремала. Убейтур и сам не заметил, как быстро и бесшумно провалился в сонный омут, прислонившись к полусырому стволу.
Разбудил его истошный крик.
Кричал глупыш Чун.
Кричал долго – и в смертной потраве.
Убейтур, еще во сне, протянул руку и, схватив копье, изогнулся для боя, вскочил и ринулся к Чуну.
Он ожидал увидеть кого угодно: охотника-Крысу, выдирающего дротик из окровавленной груди Чуна; серых пустынников – с ушами в виде боевого наконечника, пьющих кровь малого брата; даже девчонку-пленницу, терзающую глупыша, ожидал он увидеть – ей было за что мстить!
Но прямо в глаза ему глядела, не мигая, резцовидная узкая голова и раздвоенный язык скользкого гада… Не длиннее копья мерзкая тварь, а вот сумела поразить сородича насмерть!
С охотничьим клекотом налетел на нее Убейтур и глубоко всадил наконечник в разинутую пасть. И захрипела змея, обвившись вокруг дубового древка. Стала бить хвостом, и в судорогах издохла.
Маленькая ранка на запястье Чуна быстро темнела, наливаясь багровой мутью. Чун продолжал кричать, но крик его перетек в длинный стон. Здоровой рукой Чун ухватил брата за охотничий пояс и, захлебываясь, повторял:
– Ты не бросишь меня, Убейтур? Отсеки мне правую лапу. Я буду есть левой.
Убейтур отскочил сам и не велел приближаться Рику. Но напоследок он взглянул в глаза Чуну.
– Прощай, Беркутенок! – вымолвил он со скрытыми в голосе слезами. – Я ничего не могу сделать для тебя. Беркуты убивают змей, но не могут убить их яд. Когда потухнет Небесный очаг, ты встретишь старую Беркутиху.
– Я не хочу-у! – заревел Чун. – рана совсем мелкая!
– Но это рана Ядозуба! – горько поправил охотник. – И спасения от нее нет!
– Пусти! – вдруг услышал он за спиной.
И в тот же миг маленькая Крыса оказалась на земле возле отчаянно ревущего глупыша. Острыми мелкими зубами она сильно сдавила рану и стала отсасывать гремучий яд. Она сплевывала его на полегшую вокруг траву и делала это так спокойно и ловко, что братья рискнули приблизиться.
– Я ее не пускал, – сказал Рик, шмыгая от пережитого страха. – А она вырвалась.
– Оставь ее, – негромко произнес Убейтур, – она хочет вернуться к сородичам… пусть даже мертвая!
Будто не слыша их, девочка продолжала сплевывать на землю кровь Чуна.
Не вставая с колен, она проползла несколько шагов и, собрав в горсть дикого лука, стала поспешно и тщательно перетирать его мелкими резцами.
А Убейтур, наблюдая за ней, сказал вполголоса:
– Нельзя хоронить Беркутенка вместе с Крысой…
Наконец девчонка выплюнула свою жвачку.
– Не надо никаких похоронных ям, – вставая с колен и разминая затекшие ноги, сказала она. – Через три заката будет здоров. Но идти не сможет: нести надо. Кормить оленьим молоком из вымени. Барсучий жир давать. Кровь лосенка.
– Еще ни один Беркут не выжил после яда безногой ящерицы, – задумчиво сказал Убейтур. – Я хотел убить тебя. Там, у Кроликов. Но если брат останется в небе – я отпущу тебя. Там, у Кроликов.
Наутро глупыш был жив и, как всегда, хотел есть. Пришлось взвалить его на плечо и нести вслед за Крысой. Опять она шла впереди, но теперь в руках ее покачивался безлистный сук, которым она раздвигала травы. И если видела пересекающего тропу ядозуба, поднимала сук выше – и Беркуты останавливались. Они молча таились в траве, боясь громко дышать, – чтобы змеи не услышали их и не отомстили за смерть своего сородича.
До Опушки Серых Кроликов оставалось совсем немного. Убейтур передал Чуна среднему брату и, забрав у него копье, бесшумно исчез за деревьями.
Вскоре, однако, он вернулся, и два молодых Кролика с копьеметами, но без копий вышли с ним – и настороженно оглянулись.
– Кролики – они мирные, – шепотом объяснила Чуну девочка-Крыса.
Кролики жили у земляных нор своих предков. На сухой, прогретой поляне раскинулись их дымоставы. Это были длинные шалаши, крытые ветками. Блестевшие на свету черепа мирных лесных покровителей висели над каждым входом. Странный, незнакомый запах плыл по всему стойбищу.
Чун тонко засвистел беркутенком и обнял рукой за шею среднего брата.
– Я боюсь, – прошептал он громко. – Это не запах горячего мяса! Это вообще не запах дичи. Это чужой запах.
