Егор болел. Чудовищно болела голова, словно отмирала какая-то часть мозга. Непрекращающиеся головные боли походили на обречение адом, иносили характер — вечно-бесконечный. Предательски ныла и «сопливилась» стреляная нога. Лекарства уже не помогали. Под образовавшейся коричневой коркой раны, размером с рублевую монету и напоминающей апельсиновую кожуру, собиралась сукровица. Рана мироточила. Сковырнув подсохшую корочку, пожелтевшую от фурацилина, Егор обнаружил под ней зияющую бледно-розовую дыру, наполненную гноем. Рана не затягивалась, и не сохла. Егор занимался самолечением — мотал на спичку кусок ваты, ковыряясь в ране, удалял слизь:
«Как лечить? — думал Егор. — Совсем ничего не помогает! Врачи говорят: нужен покой… Они верно чего-то не понимают, что ли? Как сделать так, чтобы и на разведку сходить, и ногу оставить в покое? Шумейкин — осел… постоянно предлагает жирные мази, йод и зеленку. — Лучше бы предложил спирта, в конце-то концов! — негодовал Егор. — Ноге нужен однозначный покой, но об этом речи быть не может: мы на острие войны!» Ежедневный двадцатикилометровый маршрут, десантирование на бронетранспортер, и с бронетранспортера, наносили только вред.
Вернувшись с разведки, Егор, наложив на рану свежую повязку, вышел из палатки во двор и помочился себе на бедро. Какое это было блаженство — приятное тепло, стекающее книзу ноги! А Егор спокойно смотрел, как моча скапливалась, наполняла шлепок, и переливалась между пальцев, под пяткой и через край, растеклась по земле парящим мокрым пятном.
«Приятно-то как… — думал Егор. — Хотя будь я сейчас в другом месте, пользовался бы более ненародными методами лечения… — Егор прихрамывал по палатке, каждые три-четыре часа вставал, выходил в хоздворик и мочился себе на ногу, замечая, что таскает за собой шлейф кисло-приторного запаха мочи; посматривал на окружающих. — Кажется, никто на это необращает внимание, или просто не показывает вида? Еще немного и я впаду в отчаяние, от такого лечения… Интересно, гавно помогает? Если помогает, я уже не знаю, буду мазать и его!»
Вечером Егор сам пошел в штаб на уточнение и постановку задач на следующее утро, а когда вернулся, выразительно и долго ругался матом. Нецензурщина вылетала из него, как из рога-изобилия. Стеклов и Кривицкий слушали Егора сидя в беседке. Стеклов с наслаждением наблюдал за Егором, и улыбался.
Комбриг в очередной раз припомнил Егору подрывы на Хмельницкого, от чего Егор был взбешен.
— Самое приличное из твоих ругательств: «Меня уже тошнит от всех», — подтрунивал Стеклов над Бисом. Когда в душетрепещущем монологе Егора возникла пауза.
— Да мне пох. й! — огрызнулся Егор. — По-.уй! — произнес он по слогам и скрылся в палатке.
Когда Володя и Генка шагнули в «темное царство» саперной роты, обнаружили Егора за столом, он напивался.
— О, ребята… Вован, Генóс, садитесь рядом! Поболтаем! Пропустим по стаканчику холодного бр-ренди! Хотите? Хотите, я расскажу вам одну историю… Я бы даже назвал ее сказкой… военной сказкой про алкоголь!
— Ты — алкаш, бля! — прыснул Кривицкий. — Бля, мне некогда, Егор, тебя слушать… я к зампотылу ушел. — Кривицкий вышел.
— Вов, ты, когда-нибудь читал Вальтера Скотта «Талисман или Ричард «Львиное Сердце» в Палестине»?
— Нет.
— Нет? Я так и думал… Там один из героев, не помню, кто, говорит: «… это один из тех даров, что Аллах послал на землю на благо людям, — Егор неуклюже, показал на себя пальцем, — хотя их слабость и порочность, подчас превращали его в проклятье. Оно обладает такой же силой, как и вино назареян, — смежая вежды бессонных ночей и снимая тяжесть со стесненной груди, а если это вещество применяют для удовлетворения прихоти и страсти к наслаждению — оно терзает нервы, разрушает здоровье, расслабляет ум и подтачивает жизнь… Но не бойся, однако, прибегнуть к его целебным свойствам, ибо мудрый согревается той же самой головней, которой безумец сжигает свой шатер». Не читал? Нет?..
— Нет.
— Ну, так слушай… Слушаешь? Был один человек… человек-война… Правда, в другом веке его называли иначе… Ну, не важно! — когда Егору не хотелось вдаваться в тонкости и подробности дела, к чему, собственно, всегда был склонен, он всегда использовал это выражение — «не важно». — Ты знаешь, любой предмет в его руках был смертоносным оружием… Будь-то вилка, ложка… карандаш… скрепка — было оружием! И это оружие, становилось таковым только в его руках. Вот я держу в руках скрепку, и мне она кажется, скрепкой, и в других руках, кажется, скрепкой… А в его… оружием.
— В другом веке!.. Скрепка? Карандаш? Ну-ну!..
— Не перебивай! Никто не спорил с ним! — Егор повелительно повысил голос. — Его сердце было картонным, оно не думало ни о чем, кроме войны. На сопли и слюни, у него не было ни времени, ни охоты… Он бухал и боялся смерти!
— Тфу!.. ты, Егор, придурок! Иди, ты, в жопу! Ты про кого… про себя, что ли рассказываешь? А я уши развесил! — сокрушался Стеклов. — Бля, ты умный Егор! Но такой долб. еб, когда пьяный, отъеб. сь!
Стеклов вышел, оставив Егора в одиночестве. Егор впал в задумчивость:
