«Хочется жить… Чертовски, хочется! — думал Егор, глядя в алюминиевую кружку, отражающей прозрачно-чистой водочной рябью и дном свет настольной лампы. — Здесь очень страшно… и потому-то жизнь, кажется, очень привлекательной и хочется наслаждаться всеми ее хорошими проявлениями. Плохое и негативное, и то, что совсем недавно происходило, сейчас кажется ничтожным, маленьким и незначительным. Потому-то жизнь, — представляется величайшим, божественным даром — вселенским подарком… Просто быть живым — бесполезным, ничтожным, миролюбивым существом… букашкой! Странно всё это… Странно потому, что вернувшись с первой командировки — жить, не хотелось совсем, и появляющиеся суицидально-членовредительские мысли, можно было убить только алкоголем… Алкоголь… чтобы я делал, если бы его здесь не было? Я люблю алкоголь. Конечно, я не экспериментирую с ним, так умело, как это делают высококлассные бармены, подмешивая в него кока-колу, создавая своими руками радужные коктейли… Я не пью текилу, с ее очаровательными ритуалами, и совсем не знаю вкуса виски… Да, и нет здесь ни баров, ни барменов, ни текилы или виски… Ничего нет, кроме хаоса и руин… И спирта. Поэтому, здесь, я пью всегда по-разному разведенный спирт! Его, если есть желание, можно сделать покрепче… послабее… придать пряностей или фруктовый вкус, добавив варенье; остальное… довершит винегрет…»
В палатку вошел Стеклов. Он вошел, прихватив с улицы морозной свежести, что превратившись в пар, мгновенно растворился вокруг него.
— Вован, присядь, а… давай выпьем. А то в одного как-то не лезет!
— Наливай… — неожиданно согласился Стеклов.
Егор обрадовался. Оба выпили. Егор оживился:
— Вов, ну вот послушай…
— Опять бредни про Львиное сердце толкать будешь?
— Да нет… Послушай, я вот о чем думаю: когда я вернулся после штурма Грозного к семье, спустя пять месяцев командировки, я прибывал с состояние стресса и тяжелой депрессии. Не поверишь, но первым моим желанием по возвращению домой, было, желание снова уехать на войну… с ближайшей партией, — Егор положил в рот кусочек ломаного черного хлеба, демонстративно отодвинул от себя кружку тыльной стороной ладони, зажевал. — Возвращение домой, для меня, стало еще большим испытанием, нежели война… Оно стало для меня пропастью, падая в которую, я начал тянуть и свою семью. У тебя было хоть раз, такое?
— Блин, да такое происходило, наверное, у каждого… Я тоже с ума сходил… Поначалу, еще как-то ничего, а потом обвыкся… и полез в бутылку. Жена, конечно, оху. вала, когда я бухал!
— А я… я, Вов… ты еще не знаешь, что творилось у меня; я был дома, но война… она продолжалась в моей голове, не смотря на то, что дома, вокруг — мир, среда благополучия… тишины, с атмосферой бесконечной заботы и внимания, созданной моей супругой… Ты знаешь, какая она у меня? — мысли Егора, тут же уехали в сторону от прежней темы рассказа. — Она — чудо! Она — сокровище, самое настоящее золото! Она… она словно фея, летала вокруг меня, пытаясь выполнить все мои желания, заботилась и пребывая в состоянии несомненного счастья по случаю благополучного исхода войны… А я… Я же, внешне оставаясь прежним, был совсем другим. С совершенно другими глазами… Чужими глазами смотрел на свое сокровище, что попросту сдувало с меня пылинки, и суетливо меня любило…
— Прежним… Егор… ты уже вряд ли смог быть… точно, не смог. Это я тебе говорю абсолютно уверенно! Однажды, мы — выжили… тогда… А у выживших… у них, извини, другой взгляд на вещи.
— Вов, я тебе скажу как на духу, мне ведь тогда, не нужна была её забота… И как не страшно признаваться, не нужен был собственный ребенок! Матвей не доверчиво ползал передо мной по полу, самостоятельно управлялся игрушками, а я… Ценой великих усилий я заставлял себя протягивать к нему руки… — Егор с призрением глянул на ладони, стекленеющими от слез глазами, — как будто они… эти руки, были по локоть вымазаны в крови! Передо мной ползал мой сын… мой первенец, которого я, конечно, безмерно люблю, безумно скучал и скучаю, все эти долгие месяцы разлуки… А мои глаза были пусты. Меня ничего не интересовало. Мне ничего не было нужно. Долгожданное возвращение меня уже не радовало… Я вернулся… живой… но все живое вокруг, для меня, не имело никакого значения. Я вернулся, но так и остался там — в окопе…
— Ты, ща, чё пьешь? — не в тему разговора спросил Стеклов.
Егор смутился, не поняв вопроса, нервно прищуривая правый глаз:
— Водку…
— Нет, повод есть? Или от безделья?
— Есть! Конечно… я пью-ю… — в голове ничего не находилось, — я пью от безделья! — печально выдохнул Егор. — От безделья, кстати, я пью чаще, чем тогда, когда есть объективная причина напиться!
— Объективная? — сказал Стеклов. — Ты чё, Егор? Какая она к черту объективная?
— Ну, это вопрос второй! Но я сказал как сказал… Помнишь, мы напились спирта с «Гошей» Иванченко, помнишь?
— Помню, помню…
