— Точно. Каждый сапер, обезвреживая мину, вспоминает ее радиус поражения, думая и надеясь на то, что в случае чего ему все-таки удастся укрыться. Но я вам скажу не удасться! Опуская технический вариант — 25 метров, я скажу так: с вероятностью поражения 20 процентов радиус поражения превышает 30-ти метровый рубеж. Вот представьте… Конечно, это невозможно, но попробуйте… пофантазируйте! Поставьте себя на месте противника, прокладывающего проход в противопехотном минном поле… Представили, как лежите на земле. А я буду рассказывать… Почва влажная и мягкая, но не маркая… плотная, с необильной короткой растительностью. Ты лежите и неосознанно разговариваете с ней, вроде, как сам с собой, но с ней… А она молчит… мучительно, таинственно… Ты настолько близко припал к земле, что чувствуете ее особенный свежее-сырой запах… Представили? Он напоминает запах крови… Тяжелый такой, мрачный… Ну, согласитесь, разве земля может пахнуть чем-то другим? Ничем другим она пахнуть не может, по сути! Ничем на свете она не пропитана так обильно, как кровью! Кровь в земле, кровь на песке… Это же извечная Римская тематика! Кализей… несколько тысяч беснующихся, одурманенных, бушующих, как клокочущее штормовое море зрителей — жаждущих этой самой крови. Жаждущих крови на песке… жаждущих смерти гладиаторов!.. Ты на минном поле. У тебя холодные ноги и такое же ледяное сердце. Оно не остановилось, нет… оно бьется, оно одержимо невыносимым страхом смерти. Как бьется в агонии твой неистовый мозг, который, несмотря на твое внешнее хрупкое спокойствие, бешено молотит, накручивая внезапные картинки гибели: «Ты на минном поле, друг!» — говорит оно вам.
В твоих руках щуп… саперный… Двадцать первый век! Посмотри в окно — летающие над землей экспрессы, а мы с зубилами и молотками… Ну, что мы можем? У тебя только щуп! С такой же гениальной простотой, с которой он выполнен, в твоих руках могла бы оказаться и вилка, и ложка, и нож, в конце-то концов… и простая шариковая ручка. Но в твоих пыльных ладонях, в твоих пальцах, с темной ниточкой грязи в ногтях, деревянное пропитанное потом и отшлифованное бархатной шкурой-кожей ладони древко саперного щупа. Ты колете землю под углом тридцать градусов — осторожно и медленно, словно гнусный маньяк с вожделенной страстью, засаживающий иглу в грудь жертве, приближая ее к сердцу. Ты режешь ее, почву. Она молчит, она терпит. Ты нервно впихиваешь иглу в ее сырое тело, чувствуя острием щупа, как разрываются мышечные волокна, протыкается хрупкая материя, плоть земли… Она стерпит!
…И вот, ты, в предвкушении столкновения с чем-то тотальным, неизведанным и опасным, чье твердое, и в то же время мягкое металлическое тело, податливо примет на себя твой натиск, и нервы, взвинченные запредельным страхом постараются мгновенно оттолкнуть твою руку, как ошпаренную кипятком от неизбежного. Неизвестности…
Она? или не она?.. Она? или не она?.. Мина?.. Камень?..
«От камня, от камушка — другие ощущения! — нервно думаешь ты. — Нет! Не камень!.. Точно, не камень!»
Колешь еще раз… Стоп! Отбрасываешь щуп, и осторожно, ласково гладишь землю, тянешь почву под себя… раз за разом… нежно-нежно, теняешь ее за травинки, стебли, камушки, пещинки…
Спрашиваешь ее, а она молчит… Задабриваешь ее, просишь: «Отдай мне, милая, ее…», а она молчит.
Колешь еще, но уже с оглядкою назад: «Боже мой, больно тебе наверное…», колешь, но еще более нежно и осторожно… и не находишь преграды… Еще укол… Еще… Ничего нет?! — Это, наверное, корень растения… сорной травы… корневой клубень, догнивающая щепка?!
Рукавом дрожащей руки, стираешь повисшие на бровях, носу капельки пота, чувствуешь их слабосоленую горечь на губах, и на нервных неподьемных локтях продвигаешься вперед, на какие-то двадцать пять-тридцать сантиметров!.. Черепаха может двигаться быстрее! Но если ты, хочешь прожить столько сколько живут черепахи, если ты хочешь двигаться на своих ногах, самостоятельно… лучше быть нерасторопной черепахой, — змеиношеей, морской, каймановой, кожистой, иловой… без разницы! Хоть той, что пела песню, как она на солнышке лежит… Самой медленной черепахой на планете. Нервное состояние утомляет. Но… работа — есть работа! Движение вперед необходимо и неизбежно, как движение солнца, как вращение Земли, как нервные шажочки секундной стрелки часов… Тик-так, тик-так… Тик… так… Самый чуткий часовщик, вам скажет, что самые лучшие часы — есть само время, — они никогда не ломаются и не останавливаются, и всегда точны. И лишь в твое сознании время может стоять, спешить или замедлять бег… Кажется, что твое время спешит… Спешит, потому что ты медлишь…
