Эта его дряхлая привычка, как нередко говорил Стеклов, портила в нем человека молодого и активного, превращая в сутулого вредного старика, который после шестидесяти всегда всем недоволен.
— Бу-бу… бу-бу, бу… — дразнил его Стеклов.
Ребята вышли за ворота базы, и Егора в очередной раз жаловался на то, что односельчане нагрузили его заказами из города.
— Привези мне, батюшка, аленький цветочек… — злился Егор. — Праздник у них… Жажда праздника у людей в крови, ее не искоренить даже войной! Как они не могут понять, что этот день не может быть праздничным? Как не могут понять, а?! Ну, по крайней мере, не в этом месте! Здесь-то, 23 февраля — это день депортации чеченцев и ингушей, в далеком 44-ом…
Егора это беспокоило:
— Работаем внимательно! — инструктировал он саперов. — Обязательно, что-нибудь будет… На любой подозрительный предмет — доклад; и работаем с ним как с реальным, ясно?
— Так точно, — ответили саперы.
— Вперед!
— Почему ты думаешь, что «чехи» отыграются на нас? — спросил Стеклов.
— Я даже не думаю. Я знаю! — уверенно произнес Егор. — Суди сам, в истории этого «неблагонадежного» народца это, безусловно, горе, сопровождающееся многочисленными смертями, и в первую очередь, среди стариков и детей… и не только в процессе переселения, но и последующие годы. Что происходит сегодня? Война, которая тоже сопровождается многочисленной гибелью людей… Чеченцы озлоблены.
Стеклов молчал.
— Точно будет… я жопой чувствую! — признался Егор.
Стеклов недоверчиво поглядел на Биса.
— Слушай, Егор, а из-за чего их департировали?
— Да, вроде как за то, что воевали на стороне фашистов… Ну, одна из версий была точно такой!
— Это же Сталин их депортировал?
— Ну да, — соласился Бис.
— Странно?
— Что странного? — поинтересовался Егор.
— Странно, ведь Сталин — тоже кавказцем был?
— Был… да сплыл! — съязвил Егор. — Какая разница, по какой причине он их выслал! Предательство — непредательство? И вообще, можно ли считать предательством кавказского народа борьбы с немецкими захватчиками, как информируют многие источники, если почти миллион советских граждан всех национальностей в годы войны служили немцам с оружием в руках. Я думаю, что определенно, судить о каком-либо народе в целом по количеству дезертиров нельзя… К примеру, в августе 1942 года, под Сталинградом воевал и погибал 255 отдельный Чечено-Ингушский кавалерийский полк… За два дня боев, 4 и 5 августа, полк потерял 308 человек, во главе с заместителем командира полка старшим политруком Имадаевым…
— Откуда ты это знаешь? — спросил Стеклов.
— Эх, Вовка, историю родного края надо знать! Ты живешь на великой земле, в «центре мира»: Сталинградская битва — переломный момент Великой Отечественной!
— Это я знаю!
— Хорошо, что это хотя бы знаешь… Смотри, смотри! — Егор остановил Стеклова, указывая на действия сапера. — Тихо!
Гузенко сделал резкое движение назад, словно хотел пуститься наутек, но остановился и после некоторой паузы, поковырявшись в земле щупом, продолжил движение вперед.
— Все нормально! — сделал вывод Стеклов. — Главное, не бздеть!
— Ага! — сказал Егор. — Лучше перебздеть, чем не добздеть! — Егор не боялся сегодняшнего дня, но, имея самые обыкновенные сердечные опасения, не мог не думать, и эти мысли не покидали его, что какие-нибудь неблагонадёжные представители, этого несчастного люда, постараются освежить те памятные, трагические события своего народа сегодня, и, безусловно, каким-нибудь не благодушным образом. Егор, уверенно и злобно ерничая, приведя все доводы и имея опасения, приобретенные знания, наблюдательность и опытность, несмотря на то, что теплилась в его сердце крохотная, почти невесомая надежда и на то, что сегодня, все может обойтись.
— Точно устроят депортацию вооруженных сил! — сказал Егор.
— Типун тебе на язык! — сказал Стеклов. — Теперь будешь всю дорогу ворчать, как старый дед?
— Нет, только половину! — Егор пристально посмотрел на него и по привычке оглянулся назад.
Казалось, только уравновешенный Кривицкий, что шел во главе своего разведывательного дозора, следом за дозором Егора, абсолютно не был ничем обеспокоен. И казалось, он не только знал, что не умрет, но и чувствовал стопроцентно, что сегодня определенно не умирать, отчего он был шумен и игрив. Никакого предчувствия, никакой отчужденности, никакого присутствия страха смерти Кривицкий как будто не испытывал, и это чуждое, в этот момент, для равнодушного Генки состояние, валялось у него в ногах прирученной и поджавшей свой облезлый хвост псиной.
— Егор, переставай бздеть, увеличивай шаг! А то мы до моста таким темпом не дойдем! — звонко голосил Кривицкий, словно чувствуя настроение Егора.
— Лучше перездет, чем не добздеть! — крикнул Стеклов за Егора.
