— Там стоит Мельница Гергардта… или Мельница имени Грудинина, как ее еще называют, — царицынского революционера. До революции, в здании, располагалась паровая мельница. А после — она стала носить имя секретаря коммунистической ячейки Грудинина, погибшего от рук белогвардейцев… Во время Сталинградской битвы, мельница стало укрепленным пунктом-узлом обороны 42-го гвардейского стрелкового полка 13-ой гвардейской стрелковой дивизии… — Егор закурил. — После войны здание оставили невосстановленным, как памятник войны. Правда, это не единственное, хотя и самое известное невосстановленное здание Волгограда. Есть еще командный пункт 138-й дивизии — остров Людникова и заводская лаборатория на территории завода «Красный Октябрь»… Кстати, мельницу нередко путают с домом Павлова…
— Ну и что с ней?
— Да нет, все нормально с ней! — успокоил Егор. — Я что хотел сказать, вот так стоишь напротив этой Мельницы, смотришь на нее, и появляются внутри переживания полные необъяснимого раболепия и восторга, когда пытаешься представить и оживить весь трагизм борьбы за Сталинград… и за это здание в частности. Знаете, давным-давно выношенный и сформированный взгляд на итоги той войны — Великой и Отечественной, теперь кажется мне далеким и не воспитанным до конца, потому как то, что происходит сейчас, здесь, просто неузнаваемо изменило мое представления о войне разрушительной. Та война не кажется мне страшной, только потому, что война — вот она, под моими ногами!
— Ты что! Мне дед рассказывал, знаешь, как они лупились с фрицами?
— Знаешь… Откуда мне знать? И как вообще можно говорить о войне, на которой не был, как можно размышлять, и обсуждать ее, когда все в сознании перехлестывается осознанием этой войны. Лично я не в силах думать о другой войне, потому как война, которую я переживаю, в стократ сильнее и страшнее той, о которой я читал в книгах и видел в фильмах. Та война не может дотянуться до меня своими костлявыми ручищами не при каких обстоятельствах, а эта… Эта война стремиться меня убить!
— А что, я согласен с Егором, — сказал Крутий.
— Не буду спорить, — сказал Стеклов.
— Звучит странно, но в России теперь ещё одна «панорама войны» — целый город, имя которому — Грозный, — сказал Егор. — И его вид пробуждает во мне чувства, схожие с теми, когда я видел мельницу…
— Ну что? — спросил Стеклов. — Может, двинем обратно?
— Поехали… — лениво согласился Юрка.
Егор не сопротивлялся. Выйдя по рации на начальника штаба, Егор получил задачу — встретить и сопроводить колонну с Ханкалы.
— Не… ну так всегда! Выйдешь на связь — получишь задачу! — возмутился Егор.
— А ты не выходи… — предложил Юрка Крутий.
— Не выйдешь, получишь «подачу»! — парировал Стеклов.
Проезжая мимо базы, Егор тоскливо посмотрел в ее сторону. Она осталась слева, любовно размахивая с крыши штаба флагом. Территория была безлюдной, будто все вымерли — ни солдата, ни живой души, лишь грузно застывшие за воротами дислокации машины.
— Смотри, Вов, ни души! — крикнул Бис, сквозь встречный ветер.
— Спят, — коротко крикнул Стеклов в ответ.
— Нет… Жрут! — поправил Егор. — Время обеда.
— Да, — согласился Стеклов. — Я бы тоже что-нибудь съел… Ты как?
— Я тоже… — Егор откинулся на башню плавно раскачивающегося БТРа. — Ты смотри, а! Ну никого! — напрасно и завистливо Егор вглядывался в закоулки базы, в надежде увидеть хоть одного, живого. — Все жрут…
— Кушают, — ласково поправил Стеклов.
БТРы остановились на развилке дорог, недалеко от Петропавловское.
— К машине! — крикнул Егор, дожидаясь, когда саперы выскачат наружу. — До населенного пункта идем в боевом порядке!
Как всегда, Егор и Стеклов шли рядом.
— И все-таки, Вов, не кушают, а жрут! — настоял на своем Егор. — Я намеренно употребляю, возможно, бранное слово… так сказать, для создания специального эффекта, а какой девиз мог бы быть: жрали, жрут и будут жрать! Жрать-то — оно приятно! Когда жрёшь, война прекращается… Все-таки слово «кушать», Вов, — оно для ресторанов… и для семейных ужинов. Скажи, когда мы здесь кушали? Мы здесь никогда не кушали… Мы здесь всегда жрали! С одного котелка и одной ложкой… а иной раз, из грязных рук!
— Чай с одной кружки… — добавил Стеклов.
— Точно…
— Интересно, а если кто-то брезгливый? — спросил Стеклов.
— Я тебя умоляю… да какая тут брезгливость! — нахмурился Егор. — Здесь ее нет, ей просто не выжить в этих условиях… Посмотри вокруг… ну, у какого человека возникнет отвращение к нечистоплотности! Как можно испытывать ее тут? Здесь, скорее будут испытывать брезгливость к излишне брезгливому… — отмахнулся Бис.
— Извечный вопрос приспособляемости и вживаемости в представленные условия…
— Я тебе скажу даже больше, если бы обстоятельства вынудили меня жрать дерьмо — я бы жрал дерьмо окруженный дерьмом…
— У меня прямо слюновыделение началось! — улыбнулся Стеклов.
— Не терзайся! Мы променяли обед на попытку рискнуть своими жизнями, проверить их на неуязвимость.
— Неуязвимость? — переспросил Владимир.
