— Помню, в детстве, когда я смотрел фильмы о войне, я обратил внимание на то, что главные герои практически неуязвимы. Открывшееся мне прозрение, тогда представилось мне ни как следствие чего-то сверхъестественного, фантастического, а как следствие того, что герой главный — харизматичный, жесткий, верный, сильный, преданный Родине, справедливый… Пожалуй, это были основные черты характера героя, которые я для себя отметил. И это стало для меня важным, потому что я понял своим детским умом, что стать неуязвимым, можно лишь воспитав в себе неподдельную твердость духа летчика Алексея Маресьева, камышанина, кстати… и мужество Николая Гастелло, таранившего горящим самолетом колонну вражеской бронетехники…
— Говорят, сейчас все иначе… Вся жизнь иначе… — тоскливо сказал Стеклов.
— Вранье! — вспыхнул Егор. — Ничего не иначе. Все, тоже самое… И геройство тоже! И для этого совсем не нужно быть с млечного Криптона. Не нужны поражающие разряды молний, электрического тока, укусов насекомых или сок мишек Гамми… Нужно просто воспитать в себе все эти старые качества, присущие русскому человеку, сделать это сейчас, и очень быстро. А еще… теперь… здесь, на войне, я понял: здесь герои все, от первого до последнего солдата. И что, действительно важно, они оказались не такими как в кино — нефактурные, несправедливые, многие и вовсе не наделённые харизмой и силой. Они оказались хрупкотелыми, восемнадцатилетними пацанами, безусыми юнцами, но сильные духом, преданные дружбе и справедливо жестокими. Здесь, ими движет не преданность далекой и неизвестной Родине, а несгибаемая решительность и месть! Месть за погибших товарищей, за погибших друзей… Вот, это и есть тот натянутый нерв войны! Та главная движущая солдатская сила! Потому как любовь к Родине, похожа разве что на неразвившуюся мускулатуру крыльев муравья, и проявление этой любви стало стихийным и спонтанным, как забытое чувство долга. Вроде есть долг, но непонятно, перед кем… Ведь враг не явился внешним противником, не пришел из непонятно говорящей нацисткой Германии, он — внутренний, такой же, как порожденные в России скинхеды! Этого врага пустили сюда те, кто теперь прикрываясь ими же, наблюдает за всем происходящим из бело-кабинетных окон… Но то, что для меня когда-то было безмерно важным, здесь, сейчас, перестало быть таковым, оно стало обыкновенным и очевидным — герои повсюду! Ничего особенного… — Егор развел руками. — Представляешь? Ничего особенного! Потому что неуязвимость, здесь, явление не природное, не врожденное, это то, что рождается на дне открытых глаз, это живой страх, заражающий адреналином — мозг, руки и ноги… Неуязвимость — это следствие сознательного безумия! Сегодня, когда я смотрю фильмы военной тематики, я смотрю немного глубже… за спину главного героя. Обычно за ней, стоят все остальные… оставшиеся герои. И среди них неуязвимых нет… Сейчас, я здесь… на войне. Попав сюда, мое собственное ощущение и понимание природной и боевой живучести стало как-то ускользать от меня, уходить, что ли… угасать во мне? И, чем чаще происходят боестолкновения, чем чаще появляются человеческие потери, тем больше зерно страха и сомнения прорастает внутри меня… Конечно, я привык к ним, к боям, закалился; но я неуязвим! Страх смерти — он есть… хотя теперь, я не всегда испытываю его присутствие и близость. А они рядом… и страх, и смерть. И кто бы не говорил, что «страх смерти прямо пропорционален силе жизни…», моя неуязвимость несознательная, она включается, когда страшно, когда думать некогда. Но, едва возникает необходимость спровоцировать эту способность насильно, тут-то и появляется в желудке, тяжелое сомнение — страх, усиливающийся с пониманием возможной однократности ее использования, что в моем случае, более чем, очевидна… Вот он я… пышный и смелый солдат! Бегу, стреляю, понимаю значение всего и необходимость всего исполняемого. Ничто в моих поступках, в моих движениях и маневрах не является бессмысленным, все имеет свое значение, каждое действие, каждый выстрел — есть цель. Я бегу и уничтожаю врага, потому что он — враг! И все это ровно до того момента, пока я не оказываюсь у мертвого тела некогда живого товарища… В ту минуту, увидев страшное убийство, я начинаю осознавать, что несколько минут назад, несколько чертовых мгновений, предшествующих его неподвижному и бесчувственному состоянию, он делал шаг за шагом, что и я, и отдавая себе отчет, уничтожал врагов… Теперь он мертв… и вместе с ним умирает моя вера в устройство мира и блага человеческого, которое я здесь испытываемо защищаю. Тело мертво! Я уже не защитник! Я часть того горя, что будут носить в себе до скончания своей жизни близкие мне люди — мать, отец… жена… дети… сестры, братья. И я буду той самой невосполнимой пустотой, которая отныне поселится в их душах и сердцах».
