И хотя еще не пригубили, зарделись восторженным пьяным смехом, уже чувствуя ласковые объятия алкогольного дурмана.
Егор попытался отвесить Стеклову подзатыльник; но не дотянулся. Достав из-за пазухи старенький затертый аудио-плеер «Walkman», Егор включил его. Через небольшой встроенный динамик запел Цой. Пел: «Будь осторожен… следи за собой…»
— О! — обрадовался Крутий. — Нормально! В тему…
Для музыки, у Егора всегда было время. У каждой командировки была своя музыка. Музыкой тонкой душевной организации Егора в этой командировке было творчество группы «Кино»… В первую, во время второго штурма Грозного, Егор слушал Александра Розенбаума, в эту — «Кино» Виктора Цоя и «ДДТ» Юрия Шевчука.
— А еще что есть? — спросил Юрка, отпив грушевого напитка.
— Шевчук… — сказал Егор. — Слышал, песню «Мертвый город. Рождество»? ДДТ?
— Не-а… Мне «Дождь» нравиться, — сказал Юрка, и напел: — Дождь, звонкой пеленой наполнил небо майский дождь… Тара-тара-рам… по крышам, распугал всех кошек гром… Или эта: В последняя осень ни строчки, ни вздоха. Последние песни осыпались летом… — пропел Крутий, сделав новый глоток лимонада.
— Ничё себе! — обрадовался Егор. — Так ты «ДДТ» слушаешь?!
— Э-экий, ты… Еще как! Это моя любимая группа!
— Любимая… А «Рождество» не слыхал?! — упрекнул Егор.
— А ты напой… может, слышал…
— Ладно… — согласился Егор. — Не пройти мне ответом там где пулей вопрос, где каждый взгляд — миллиметром, время — пять папирос… Здесь контуженны звезды новый жгут Вифлием, на пеленки березы, руки, ноги не всем… — Егор сфальшивил, и смутившись, сунул в рот горбушку хлеба, вроде кляпа, но быстро ее прожевал. — А еще, мне нравиться, может слышал — «Гляди пешком», из альбома «Рожденный в СССР». Она вообще как-будто бы про нас написана. Там, короче, слова кайфовые. Ща, напою: желты глаза мгновенных встреч, а ты на улице один. Погоны от отбитых плеч, от липких рук и грязных зим… — там еще барабаны: тра-та-та тра-та-та тра-та-тата-тата-та… Гляди пешком, ты налегке. Не настилают ну и пусть. Сожмешь удачу в кулаке и сплюнешь на пол скользкий груздь… но я пою — хруст… Когда на зубах пыль хрустит… — Егор сглотнул и замолчал.
— Нормальная… — с серьезным лицом согласился Крутий.
— Вообще, крутая песня! — согласился Егор. — А в первой, там еще проигрыш такой — тада-дада-дамм там-дададам… Я когда ее слушаю у меня мурашки по телу бегают!
— У тебя есть она? На кассете? — спросил Юра. — Надо как-нибудь переписать… Поешь ты, конечно, не очень, но слова мне понравились!
— Шевчук написал… — вздохнул Егор с сожалением. — Если бы на мои стихи о войне, написали музыку и спели, я бы хотел, чтобы их пел Юрий Юлианович!
— Кто?
— Шевчук…
— Он что… Юлианыч? Не знал… — признался Крутий. — А ты знаешь, что в первую войну, Шевчук приезжал с концертом в бригаду, в Грозный? Кстати, он когда в Волгоград приежает с концертами, всегда в бригаду заежает… Дружит с кем-то из наших спецов…
— А когда он в бригаде был?
— Еще до того как ты попал к нам служить. — Пояснил Стеклов. — Жаль, что тебя не было!
— Да… Жалко, — согласился Егор. — Так ты, что, тоже с ним знаком?! — накинулся Егор на Стеклова.
— Ну знаешь, знакомством это вряд ли можно назвать… Так, «привет-пока»!
— Повезло же вам, — с грустью сказал Егор, осознавая, что никогда он не будет знаком с Юрием Юлиановичем. И, что где-то есть Егор со стихами. И где-то есть Шевчук.
— Слушайте: а, правда, вкусно! — согласился Юрка, показывая глазами на бутылку с грушевым напитком, которого к этому времени осталось полбутылки.
— Елки-палки! — с укором выдохнул Стеклов. — Юра…
— Чё такое? — Крутий сделал невинное лицо, будто искренне не понимал в чем дело.
— Ты чё творишь! Это же запивон! — неунимался Стеклов.
— Ну, правда, вкусно… — Юра виновато и нежно улыбнулся.
— Юр, — Егор ткнул Крутия кулаком в плечо, — хорош глазки строить, прикури сигарету?
— На, держи… — отозвался Крутий, протянув тлеющую «палочку наслаждения» Егору.
Егор глубоко и сладко затянулся дымом и с таким же удовольствием медленно выдохнул, став еще задумчивей:
