— Что? как барышни… отозвали, не отозвали… отобрали, не отбирали… Вы еще на ромашках погадайте! А как вы вообще хотели, что бы все было? Как управлять людьми, которые уже ничего не бояться… они о смерти больше думают, чем о жизни! Кто из вас, и когда, последний раз с ними разговаривал? Я ни одного не видел у себя в палатке! Кто был?
— А ты, не дерзи… и в цирк, это все — не превращай! А слушай! — вдруг ожил сменщик Груздя, новый «зампотыл» майор Жбаков. — Мы все когда-то были командирами рот и взводов…
— Кто?! Ты?! — возмутился Егор. — Ты!.. Ты кроме колбасы и «тушняка», в глаза отродясь ничего не видел! Ротой он командовал… интендант уев! Мышь тыловая! Ротой…
— Тихо! — закричал Слюнев. — Тихо!
Егор не унимался.
— Вы кто? О чем вы говорите? Вы с базы шага не ступаете без меня! Кто хоть раз на самую дальнюю заставу, к прапорщику Щукину ездил? — Крышевский! — А там солдаты есть! Они зампотыла, замполита… как звать забыли! Потому что она отсюда носа не кажут! А у всех ордена «Мужество», да? Начальник вещевой? Начпрод? Начхим? Даже начфин и помощник начфина… Вам их за что дали? Или вы их купили?
— Товарищ полковник… — перебивая Биса, поднялся начфин капитан Кузин, обращаясь к Слюневу. — Предлагаю: при распределении «боевых» денег, лишить Биса — десяти суток боевых!
— Что?! Что ты сказал?! — уже неистово кричал Бис. — Лишить? Гнида! Я убью тебя! Запомни, я… тебя…убью!
— Спокойно, Бис! — кричал Лизарев.
— Убью! — скрежетал голосом Егор. — Я каждый день — «там»! Каждый, из тридцати этих грёбанных дней! И ты… лишить?… Ты — труп! Я тебя лично высажу на площади «Минутка», понял? Знаешь, почему она так называется? Потому что там можно всего минутку прожить! — Егор, не поворачиваясь к входной двери, толкнул ее ногой, распахнув ее настежь.
Тот балаган, который приобрел театральный стихийный характер, остановить было уже не возможно. Кричали все и никто никого уже не слушал. И Егор чувствовавший, что еще немного, и он кинется на сидящих, вдруг ощутил себя той самой сворой, от которой готовился отбиваться. Выкрикнув напоследок:
— Кузин… — Егор ничем не закончил, сверкнул злыми глазами и вышел в темный створ двери.
Снаружи было тихо…
Слюнев поднялся на второй этаж штаба, зашел к оперативному дежурному.
— Товарищ полковник, помощник оперативного дежурного по ЦБУ (центр боевого управления) старший лейтенант Копра… — четко представился Копра, с несвойственной ему серьезностью.
— Все нормально?
— Так точно!
— Дежурный… где?
— В столовой, товарищ полковник? — соврал Копра, первое, что пришло ему на ум.
Копра не знал где дежурный.
— Как обстановка?
— Без изменений, товарищ полковник! — доложил Копра.
Слюнев уточнил обстановку и доклады с отдельных застав, проверил табель донесений и докладов в Группировку.
Сел напротив дежурного:
— Копра, ты с Бисом общаешься?
— Ну, так…
— Что можешь сказать про него?
— Ну… — начал Копра, и поняв, что вопрос не из простых, обыденных, растерялся, — не знаю даже… Что вы хотите узнать?
— Все… все, что ты можешь сказать… Дай характеристику!
— Да, нормальный вроде… офицер — положительный, грамотный; у него отличная рота… Образцовая… — добро усмехнулся Женя. — В роте всегда порядок… Да мы так, вроде… редко общаемся, иногда заходит…
— Понятно, — тихо произнес Слюнев: — «Одного поля ягоды! Бесталковые… — решил комбриг. — Надо же, какие пошли офицеры, а? «Скороспелы»… — продолжал думать Слюнев. — Ничегошеньки… ни в жизни, ни в войне еще не смыслят, а все туда же… в герои метят! Мы были другими… На порядок выше! Комсомол, честь офицера — «Честь имею!». Наставники, прошедшие войну — вот школа-то была! А сейчас! Эх!.. Куда военкоматы катятся, раньше в военное училище попасть — звезду с неба достать надо, а сейчас, — все кому не лень лезут, никто не смотрит, — кого в военные берут? Вчерашние двоечники, без году неделя на войне, а уже пытаются манипулировать собой. Выскочки! — Слюнев закурил. — Черт, два месяца не курил, держался! А-а… Коту под хвост, да и какой тут… нервов сколько надо! Жена, хорошо не видит… — Слюнев с непривычки закашлялся, взглянул на сигарету, словно видел ее впервые, — поношенную и затасканную. Он носил их в кармане уже целых два месяца — не курил, никого не угощал, но носил, испытывая свою силу воли. Только изредка, украдкой, доставал случайную сигарету из пачки, теребил ее в пальцах, поднося к носу, глубоко затягивался ее ароматом. Прятал обратно, в потертую измятую коробку. — Бис-соседушка… с виду был неплохим офицером… скромный… даже тихий, какой-то… А тут, оказалось… Нет! Он, конечно, толковый, с железными нервами, любой давно бы уже с катушек слетел, а этот как оловянный солдатик… отчаянный и нетрезвый! Хм… Чокнутая молодежь!»
Вернувшись в расположение, Егор навел крепкого чаю. Занеся над стаканом банку сгущенного молока, недолго думал: лить или нет; поставил ее на тумбочку, и, не отрывая руки, подвинул на край тумбочки, ближе к Кривицкому:
«Ведь мы, не можем жить нормально! Мы — дураки! У нас все так устроено по-дурацки, что, в конечном счете, мы, оказываемся дураками…
