Егор запнулся, конечно, он знал последние строки песни, как и пропущенный второй куплет, но петь их ему не захотелось.
Ассоциации, которые возникали с последней строчкой восьмистишья, навевали горечь. Клятва, которую Егор принес в юности, как показали последние три месяца жизни, ничем достойным не увенчала.
— С чего начинается Родина? — грустно выдохнул Егор. — Я тоже знаю эту песню. Представляю, как патриоты, политики, олигархи поют ее на корпоративных «вечерухах» — грустно так и любовно…
…Я — защитник «продажного» Отечества! Последний из Могикан… Последний среди тысяч таких же обезличенных и преданных, проклятых и забытых… Презираемых, теми, кто и поставил нас под пули. Вот, она, «онкологическая» болезнь нашего общества, нашей страны! В эту войну, как в раскалённую печь вооружённого конфликта, Отечество подбрасывает наши фамилии и наши имена… И одна вещь, поглощает вещь другую — новый, особенный человеческий материал… Глупо думать… Глупо как-то все… «Не умеем жить…», — сказали бы самураи… — думал Егор, внимательно осмотрев грязный от заварки ободок кружки, поставил ее на стол. — Не умеем… — «а жизнь, она ведь в каждой чашке чая»
Когда Чечевицына привели в палатку саперной роты, Егор метал в столбик беседки металлические ножницы, которые раз за разом втыкались в дерево. Егор делал это резко и неистово, и уже совершенно не глядя на столб, потому что его остервенелый взгляд был направлен на Чечевицына, который свои глаза неумело прятал.
Тому, по силе волнения, было в равной степени, страшно и смотреть на Егора и не смотреть на него. Смотреть было неприятно и невыносимо, а не смотреть — бóязно, потому как Егор мог сотворить нечто непредсказуемое. Тем более, что в руках Егора были ножницы, которыми он одинаково хорошо владел, будь то стрижка ногтей или метание, вроде ножа.
Беглец, сопровождаемый Хлебодаровым и «когда-то бывшим ротным» Жбаковым, что вдруг ни с того, ни с сего, стал проявлять не дюжую активность в этом деле, вошел на трясущихся ногах, в отличие от провожатых, что вошли бодрыми, уверенными походкам, которыми входят победители в завоеванные города.
Егор остался на месте.
Оторвавшись вперед от Чечевицына, Хлебодаров расставив в стороны руки, пошел на Егора, а сравнявшись с ним, обеими руками обхватил его за плечи, увлекая за собой.
— Егор, мы его в роте у тебя оставим… Только, ты, его не трогай!
— Его я трогать и не собирался! У меня теперь другие враги! А ты… — Егор окрикнул проходящего мимо Чечевицына, — не попадайся мне на глаза, вроде нет тебя, понял? Попадешься… будешь убит!
Жбаков, прикрывая собой Чечевицына, выступал в роли телохранителя, а Чечевицын и вовсе хотел развернуться, чтобы бежать прочь.
Каждый раз, сталкиваясь с Егором, на пороге палатки, Чечевицына охватывал панический ужас, что его начинало трясти. Никто из солдат, прилюдно, по крайней мере, на глазах Егора с Чечевицыным не общался, так казалось Егору. Но позже выяснилось, что его бойкотировали все солдаты, в чем для Егора чувствовалась солдатская солидарность.
Вечером, Егор напился. Намеренно ища встречи с Чечевицыным, столкнулся с ним дважды; дважды несильно ударил, но солдат стерпел.
