Опять ждали колонну на Петропавловской. Неряшливой походкой Егор засеменил на придорожный базар и купил себе трусов, чеченских, на память. После так называемого «суда чести», Егор изменился еще больше и стал относиться ко всему пренебрежительно и нещадно, казалось, и к жизни тоже.
«Не люблю ждать, — тошно думал Егор. — Не любил никогда, не люблю и сейчас. Да и что такое — «не люблю»? «Не люблю» — это смерть! «Не люблю…» — это конец отношений. «Не люблю кушать…» — отказ от пищи; «не люблю смотреть, слушать» — отказ от получения информации… это отсутствие отношений человека с элементами внешнего мира, а это очевидная смерть. Ждать — просто ненавижу! Хочется спать. Вертолёты некружат, а это значит, что колонна ещё на «Хрустальном». Не вышла. Сильно устаю последнее время, чувство такое, будто бы перед грядущей смертью. Стал замечать, что иногда засыпаю прямо во время хода бронетранспортера, возвращаясь в сознание только на поворотах, когда моё сидячее тело теряет равновесие. Кутаю культю руки через автоматный тесьмянный ремень за ручку командирского люка, делаю что-то вроде лассо, что ли, в надежде не вылететь на полном ходу парящей, раскачивающейся, будто пробивающейся сквозь волны бронемашины… БТР — это рыба! — Егор выстелил на моторном отсеке «коробочки» несколько армейских подушек, со свалявшейся внутри прелой ватой, что катают под жопами, дабы последние не примерзали к ледяному металлу. Три штуки рядком, превратились в подобие матраца. Егор лёг на них. — Пока от мотора тепло — греюсь… — Ворочаясь, Егор нежился. — Приятно!.. Вот лежу и наслаждаюсь, разглядывая бледно-голубое серое небо. Чувствую, будто бы оно растворяется в глазах. От пасмурной яркости щурюсь… А может, это я растворяюсь в небе».
Егору вспомнился творческий вечер одного училищного офицера, преподавателя, подполковника Родина Сергея Евгеньевича. Егор тогда был курсантом третьего курса военного училища — Камышинского ВВКИСУ. Родин был человеком творческим, сочинял стихи и музыку, исполнял песни собственного сочинения. Одна из песен, особенно запомнилась Егору, она была про облачко, что летело к маме. Егор жалел, что не помнил слов песни, которая нравилась… Помнил, только что она была душевная и особенно печальная.
«Небо… Такое же небо сейчас, наверняка, над Камышином. Там, где Егор прятал свое «золото»… Маленькое «золото» (сын Матвей), точно весило килограммов тринадцать. Ходят под этим небом мои «сокровища», ждут меня… Ждут родители… Ждут живым! Под ним, под небом, ходит много российских людей, миллионы человек, миллионы безразличных к тому, что происходит здесь! А небо — одно на всех. Для меня оно, как звено цепи, что соединяет, связывает меня с «золотыми» моими людьми. Что они сейчас делают? Оля с Матвейкой, наверняка, гуляют; а может дома… на улице, может, холодно… может, сыну книжки читают… сказки.
