— Кстати, был! — вспомнил Юра. — Егор, помнишь, омоновцы, здесь, у завода… Когда они нас обогнали — мотоцикл взорвался? А еще Егора здесь, недалеко, снайпер ранил! — припомнил Крутий.
— Да ты что! — ахнул Бунин. — Ну-ка, поподробнее! Егор расскажи! — попросил он.
— Про мотоцикл… расскажу, — согласился Егор. — А про снайпера не буду… Крутян — расскажет…
Благополучно миновав дырявую, длинную стену завода, Егор и Юрка вышли на асфальт. Валентин остался в стороне, выбирая ракурс съемки.
Камера зафиксировала, как Егор подал сигнал сбора, после чего, взревев двигателем головной бронетранспортер, рванул с места, и со скрежетом остановился возле Егора, как дрессированный. Словно Егор — великий дрессировщик, укротитель БТРов, поманил его рукой, и вот он, бронированный зверь, у его ног, покладистый и послушный.
Водитель «коробочки», которого дружелюбно звали — Шумахер, прежде всего за безупречное управление крупногабаритной махиной, радостно подсвечивал белоснежной улыбкой из-под натянутой на глаза зимней шапочки.
— Грузимся! — тихо объявил Егор, сопроводив команду жестом. Машины трогаются, и Егор участливо заглядываясь на действия второго бронемашины, чувствует на себе взгляд видеокамеры.
— Вперед! — махнул он рукой в объектив видеокамеры, испытывая конфуз, от непривычной актерской роли, и отвернулся.
…На «Вишне», Егор, Матвейчук, кинолог Рябиник, Крутий и Бунин зашли на самую дальнюю бригадную заставу, которой командовал легендарный прапорщик Щукин. Спецназовец, разведчик, заслуженный обладатель крапового берета, Леха встретил всех в своей неизменной краповой тельняшке, с руками в карманах, и протягивая свою изуродованную правую ладонь, на каждом пальце которой, кроме большого, отсутствовали первые фаланги, крепко жал руки гостей. Гурьбой забились в едва освещенную комнатушку, блаженно пили горячий, нестерпимо обжигающий кофе, курили, смеялись, мечтали…
…Изрядно намаявшись по городу, вернулись на базу. Егор спрыгнул с БТРа по дороге в штаб, а остальные слезли в парке, и веселой гурьбой направились в расположние саперной роты.
Валентин продолжал снимать, как завороженный. От восторга Бунин беспардонно матерился. Нежные ностальгические чувства настолько захлестнули его, что весь его восторг, составляли нецензурные вздохи и восклицания:
— Сука! Давно… давно, сука, я здесь не был… ёб… рот! — Восторгался Валентин. — Ни уя, ничё, ёб… рот, не изменилось! Сука! Давно… давно, — повторял он, глядя вокруг себя сквозь видеокамеру.
От нецензурных ругательств Бунина, идущие рядом радостно торжествовали, потому что смысл его эмоционального волнения был им совершенно ясен и означал радость от забытого, но нисколько неизменившегося прошлого.
Егор поднял трубку «белого» телефона и докложил в инженерный отдел Группировки результаты проведенной разведки, выслушав в ответ о произошедших в войсках Группировки подрывах саперов и войсковых нарядов. С безразличием, внес трагические результаты на карту.
В палатке было многолюдно, но приятно. Приехавшая на смену партия офицеров и контрактников, насчитывала десять человек, включая четверых солдат. С трудом разместились. А когда все столпились посередине палатки, у Егора возникло ощущение, что он находиться в переполненном автобусе. Там, где совсем недавно было тихо и обыденно, теперь стоял суетливый, матерный гул, вроде новогоднего, когда люд в предвкушении веселья — уже, счастлив. Все растревоженные водкой, собрались в центре, делясь радость от встречи: кто дождался смены — радостью от скорого, предстоящего отъезда на родину; кто недавно прибыли с маршрута — радость от благополучного окончания разведки. Все эти радости слились в одну общую, а обеденный стол, сменяя за собой переменный состав, сменял очередную водочную бутылку с красивой этикеткой на другую, привезённую с дорогого донского побережья. Новую выставленную бутылку, перед постановкой на стол, каждый хотел потрогать, подержать в руках, ощутить её вес, оценить её форму, прочитать её название и место изготовления — Волгоград, как будто прочитав, каждый умудрялся мысленно побывать на родной земле. Каждый, старался понюхать ее сквозь бутылку, заметил Егор:
«Кажется, нюхать — это особенная обезьянья черта человека, — думал Егор, — все всегда, и всё нюхают! Нюхают ладони, подмышки, носки; подставляя ладонь ко рту, нюхают, чем пахнет изо рта! Вот и сейчас, нюхают стекло, и блаженно закатывают глаза, будто бы, правда, что-то учуяли! Дурачьё! Напились, ведут себя как дети!»
Бутылка пошла по рукам. Это была особенная традиция — привозить бутылку водки с красивой этикеткой, будто бы её содержимое разительно отличалось от здешней — по вкусу, по качеству или по цвету, и неизвестно по какой точно причине. Возможно, из идеологических соображений, а может из соображений декоративного характера, а по сути не имея ровным счетом никакой принципиальной разницы, ритуал выполнялся строго и безкомпромисно, каждой сменой.
Слушая разговоры, Егор закурил прямо в палатке. Поймал себя на том, что в данный момент беспричинно улыбался. Просто улыбался, глядя на окружающих.
