Новая смена, в лице Бертецкого, контрактника Лобанова, электростанщика Толи аппетитно жевала разогретую с обжаренным луком тушенку, распивая очередную бутылку «беленькой». Кинолог, прапорщик Рябиник улыбаясь, стоял у кровати Стеклова, который в это время крепко спал, завёрнутый в одеяло с головой.
Масюченко, техник сапёрной роты, лежал на одной армейской кровати с кинологом Мишуковым, прибывшим на смену Стеклову. «Две старухи» — именно так окрестили их сразу, как только обратили внимание на то, что оба неразлучны, и даже забрались в одну кровать. Возраст обоих только подкатывал к сорока, но выглядели они действительно дряхло. А завалились на одну кровать, потому что одному из них спального места не досталось — не позволяло внутрипалаточное пространство. И хотя все были в одинаковых стесненных обстоятельствах, как всегда, в мужском коллективе, все разом обратили на это внимание, выставив данную ситуацию на обсуждение:
— А-а-а, пацаны, чем это вы там занимаетесь? Любовью? — первым заметил Матвейчук.
— Да, любовью! — не оборачиваясь, отозвался Масюченко, спрашивая у Мишукова: — Чего он там, на камеру снимает?
— Ну, да! — искренне радуясь, ответил Мишуков. Эта любовная сцена охотно разошлась по палатке, в различных пошлых интерпретациях и пожеланиях, с сопутствующими специфическими руко-телесными движениями и жестами, означающими акт сексуального характера. Всё-таки женщин не было, и это позволяло быть более несдержанными в шутках и комментариях в адрес безобидного соития, быть бесконтрольными и низкими, не одергиваемыми со стороны женщин и обделенных женским вниманием в целом. А жаль…
Егор, зажав очередную прикуренную сигарету в уголке рта, стащил с тумбочки дневник-ежедневник и, склонив голову набок, чтобы не мешал распускающийся кучерявый дым, наспех записал:
Стеклов Вова, был единственный, кто безрадостно, тихо спал. Вчерашний день для него был самый счастливый, от чего он, оседлав алкогольно-октановую машину времени, умчался в космос и сейчас был где-то в районе неяркой белесо-диффузной полосы, пересекающей звёздное небо почти по большому Кругу, выстеленной слабыми звездами и называемой — Млечный путь. Чье красивое название было связано с греческим мифом о разлившемся по небу материнском молоке богини Геры, кормившей грудью Геркулеса. Вряд ли Стеклов искал там молоко для своего Брайта, или саму богиню Геру… И то, что Стеклов был счастлив до беспамятства, это понимал даже не собаколюбивый Егор.
Этим утром, Володя был в паскудном состоянии. Он был еще пьян, и начальник штаба Лизарев отстранив его от маршрута, отправил в расположение роты. Стеклов плелся в роту вслед за бодрой собакой, понуренной головой поглядывая на Егора, вроде объясняя тому, мол, не предатель — я, но Егор в свою очередь скверно кивал тому в ответ:
«Вот собака! Иди, иди, предатель!»
Повод Вовкиного пьянства, конечно, был детский и бурный. Потому как человек на войне без радости, всё равно, что во мраке… Его же повод мог быть достоин написания отдельного рассказа, к примеру, Виталием Бианки, о друзьях наших меньших — собаках… Во время второго штурма Грозного, при массированной артиллерийской обработке города, испугавшись взрывов и разрывов мин, сорвав поводок, убежала его собака, по кличке — «Брайт», которая теперь лежала под его кроватью.
Собака, как собака… Животное. С виду ничего особенного, но это только если не желать видеть очевидного… Собака была добротная.
