— Я… Есть! — вяло и с ленцой отреагировал солдат, сделав два кривых шага вперед, формально напоминающих строевой. Небрежно подмахивая руками как плетьми, и не отрывая подбородка от груди, развернулся лицом к строю.
— Черенков, я даю тебе возможность повиниться и раскаяться в содеянном или…
Прерванное обращение Егора не было окончено, использовано, как шаг к разрешению конфликтной ситуации, и закончилась неожиданными словами Черенкова:
— Или чё!?
— Ничего! Рот закрой! — резко как укол штыком, отреагировал Егор. — Поступим в соответствии с законами военного времени… За мной, солдат, идешь точно в след моего шага, понял? — прорычал Егор, с нарастающей озлобленностью, и зашагал в сторону поля.
Аккуратно вышагивая, выцеливая и выбирая на едва мерзлом грунте место для очередного, следующего шага, местами делая не длинные, но точные прыжки, местами семеня на месте, приседая, проверяя почву штыком ножа, Егор вел за собой солдата, след в след, зигзагообразно двигаясь к центру поля. Недоумевая, неуклюже повторяя командирские движения, «пьяница» двигался сзади, гримасничая и дурачась от замысловатых движений, сопровождая их тихими — «ухами», «ахами» и четко слышимыми — «оп-пами».
Добравшись, таким образом, до центра пустыря, Егор с последним затяжным шагом резко развернулся на месте, оказавшись буквально нос к носу с «ожившим» и уже приободрившимся от прыжков пьяницей. Гадкий, остаточный запах алкоголя ударил Егора в лицо, от чего Егор на несколько секунд закрыл глаза, испытав отвращение. Оказавшись на месте предпоследнего командирского шага, солдат покачнувшись, замер на месте, игриво балансируя на одной ноге, приготовив другую, поджатую ногу для следующего прыжка, глядел на Егора дурными глазами с придурковатого лица, повеселевшими и все так же — непонимающими, что происходит.
От неожиданности, сделав несколько взмахов обеими руками, Черенков, наконец, выпрямился, выдохнув свое — «оп-па-а». И робко, и виновато приставил поджатую ногу рядом с первой.
— Ты напрасно веселишься, Черенков, — сказал Егор, при этом стараясь быть, как можно суровей, — …ты — на минном поле».
— Я… — только и успел произнести Черенков, дыша, как собака от долгого лая.
— Ты! — прервал грубо Егор, не давая Черенкову опомниться. От чего дурная ухмылка на лице солдата в мгновение застыла, провалившись на дно его потускневших разом глаз. Прежнее выражение веселости и беззаботности заменилось неверием и упорством, не готовое к борьбе и страданиям. Казалось, он только сейчас осознал всю серьезность положения, наконец-то прочитав ее в суровых глазах командира. И как рассчитывал Егор, понимая, что командир вряд ли скакал бы через поле, как молодой козел, для потехи стоящего на бровке «поля-чудес» личного состава роты.
В то, что это пустырь был заминирован, как гласили таблички, мало кто верил, и на это существовали две причины. Первая, что на практических подрывных занятиях Егор, как и весь личный состав саперного взвода, передвигался здесь совершенно свободно, не придавая значения — где конкретно границы дозволенного квадрата. Вторая — то, что в стоящей на той стороне башне, войсковые разведчики, выставляли в ночное время — «секрет», каким-то удивительным образом пересекая этот пустырь в темноте.
— Кррру-гом! Кррру-гом! — Егор дважды подал команду, не давая Черенкову опомниться, и после второго его разворота, почти тычком сунул Черенкову штык-нож лезвием вперед. От чего тот, опоздало отпрянул, втянув живот. — Ты подаешь дурной пример…
— Я… — всхлипывал Черенков.
Егор не слушал.
— Если, помимо того, что ты — пьянь, ты чего-то стоишь, у тебя есть шанс доказать это. Если ты, измученный войной… — Егор достал пачку сигарет, раскрыл ее, вынул из нее зажигалку и сигарету, — все же… — продолжал Егор, сделав акцент на «все же» с аффектацией грубости и издевки. — Богу нужен… — Егор смастерил вкусную мордочку, и с наслаждением закурил. — Он… наверное… оставит тебя живым!.. Кррру-гом!
Черенков отвернулся. С подачей последней команды, Егор, сам развернулся в противоположную сторону и сделал четыре стремительных, зигзагообразных прыжка, желая разорвать дистанцию между провинившимся солдатом и собой. И все так же петляя как заяц, прыгая, вышагивая будто цапля, изменив частично обратный маршрут движения, и не оглядываясь назад, стремительно приближался к бровке, на которой толпилась рота. Егор удалялся от солдата, увеличивая с каждым шагом расстояние между собой и увеличивающимся, в одночасье жутким страхом Черенкова — подобного пропасти, с нестабильными осыпающимися краями.
Черенков чувствовал жар и одновременно — холод. С каждым шагом, с которым командир удалялся от него он сильнее и сильнее испытывал свою уязвимость и бессилие, тупое и холодное одиночество и ледяной скатывающийся по спине крупными каплями пот ужаса:
