— …да дайте я сейчас с ним разберусь! Да мы просто, «побазарим» по душам! Отпустите… да ни чё не будет! — кричал Черенков, вырываясь из чьих-то рук, крепко вцепившихся в него. С другой стороны ротной палатки бурлила точно такая же кровь и эмоции, как у Егор, но только подогретые алкоголем…
Егор уснул.
Каждая неделя, каждый день, каждый час становился все более угнетающим и настораживающим повторением предыдущего часа, дня, недели. Егор и его солдаты утратив чувство страха, безнадежно и с особенным отчаянием наблюдали за повторением одного и того же, и с каждым новым утром ждали очередного поражения. И это смиренное ощущение скорого и обязательного несчастья множили повторяющиеся с неимоверной частотой подрывы саперов на фугасных улицах города.
«Игра, какая-то! Чертов, день сурка… Утро, разведка, обед…», — пребывал в задумчивости Егор.
Впрочем, все эти мероприятия проходили вполне организованно. Как и всегда: утро — с подъема, разведка — с очередным подрывом, но без потерь; обед — по распорядку, что в обыденности, случалось крайне редко из-за постоянно множившихся задач. Счастьем, было возвращение из этих, казалось, бесконечных смертельных блужданий в скрипучую, трепещущую на пронизывающем ветру теплую ротную палатку.
В очередной раз, Егор небрежно и наскоро открыл дневник, сделав короткую запись:
24 декабря 2000 года (время 11:55). Сегодня повторился вчерашний день. Мы уже второй раз не обнаружили фугас и подорвались: опять на Богдана Хмельницкого. Правда, фугас, на этот раз, был мощнее. Федоров, молодец! Как он умудрился с него соскочить? Я думал, ему пизд. ц! Воронка: диаметром — порядка 2,5 метра, а глубина — 1,5.
Четвертый фугас — за ПОСЛЕДНИЕ ЧЕТЫРЕ ДНЯ!!! Два которых, — наши!
Жесть, какая! Надо что-то поменять… может, тактику?.. Прошу Бога о помощи, но это будет завтра. Завтра…
На дне воронки к верху брюхом, лежал дохлый мышонок… Он заплатил высокую цену.
В семнадцать часов, гулко ревя разговорами, личный состав роты стоял на бровке, так называемого «тактического поля». Было морозно. Похоже, пришла зима на правах хозяйки. На дворе, как-никак, — конец декабря. Едкий туман застилал неровную землю, сливаясь с ее редкими участками покрытыми снежком. Поле представляло собой пустырь, шириною около двухсот метров. Слева, неподалеку — кончалось «изгородью» из плотно растущих деревьев. Справа, и вовсе убегало настолько далеко, насколько видел глаз, не встречающий на своем пути заградительных препятствий. Противоположную сторону поля, окаймляли дикорастущие кусты, в гуще которых маячили два двухэтажных здания, вероятно, в прошлом — административные. Между ними соседствовала башня, напоминающая своим внешним видом — башню водонапорную, с треугольной, похожей на козырек постовой вышки крышей. Пустырь был северной границей дислокации бригады.
А дальше были яблоневые сады, огромные по площади. Вероятно, летом, там собирали много яблок — сочных, сладких и кисло-сладких, с оскоминой. Еще дальше — поля, не такие огромные как сады, а за ними: поселок Алхан-Чурский, дислокация 46 бригады, аэропорт «Северный»…
Равнинную часть поля, с поросшими на ней зеленеющими побегами сорной травы (и это не смотря на зиму), украшали редкие островки оледеневшего снега и таблички, на которых устрашающе читались слова: «Осторожно, мины!»
Несмотря на это, саперы имели на этой поляне — квадрат, площадью — около пятидесяти квадратов, где каждый месяц проводили учебные подрывные работы. Могло показаться странным, но границы «учебного» квадрата, ничем обозначены не были и имели исключительно условный характер, потому красноречивые флажки «Осторожно, мины!», стояли и на территории учебной площадки.
Причина, по которой Егор собрал в этом месте личный состав роты, была проста и банальна — наказание.
— Итак, идет война, — начал Егор, — бескомпромиссная, партизанская, изматывающая. Ломающая все имеющиеся стереотипы развития военных действий, и… в это самое время, — продолжал Егор, — мы сталкиваемся с проявлениями малодушия отдельных солдат нашего передового подразделения… решивших, что постоянно нависающая угроза смерти позволяет им проявлять слабохарактерность и вседозволенность, заражая этим «здоровую» часть личного состава роты…
Черенков стоял на левом фланге строя, и повесив подбородок на грудь, что-то тихо бурчал себе под нос, исподлобья, осторожно поглядывая на Егора. Солдат-пьяница был из группы разведки, и потому Егору особенно важно было, чтобы алкогольная лихорадка не поглотила именно его товарищей по группе, тех, кто ежедневно заглядывает в пустоту черных, бездонных глаз смерти. Если бы это был солдат какой-нибудь группы технической обеспечения, Егор, пожалуй, ограничился бы уже примененным физическим воздействием и увеличением служебной нагрузки, дабы не оставалось ни сил, ни времени на пьянство. Но этот случай был особым и потому наказание было другим.
— Рядовой Черенков… Выйти из строя! — скомандовал Егор.
