Егору передали письмо из дома. На тетрадном листе в клеточку, между прописными буквами, виднелся контур очерченной ручки сына. Егор прижался лицом к листу бумаги. Дышал им, желая почувствовать хоть какой-то запах — дома; ручки сына, пахнущей, наверняка, молоком.
Бумага ничем не пахла:
«Здравствуй мой милый, родной, ненаглядный.
У нас все хорошо. Потому что я знаю, если у нас все хорошо — все хорошо будет и у тебя. Не волнуйся за нас. Сейчас уже ночь. Наконец уложила нашего сына, перегладила все белье (он у нас такой поросенок — стирать можно бесконечно!) и решила написать тебе пару строчек. Обвела тебе его ладошку, пока спит, чтобы ты видел какой он уже большой. Времени писать совсем не остается. Пишу, а у самой глаза закрываются.
Но самое трудное справиться с собой и не думать, что каждый день, каждый час с тобой может что-то случиться. Я и не думаю об этом — днем, сыночек не дает скучать, а вот сейчас щемит сердце при мысли этой. Но я не думаю.
Мама допоздна работает, приходит затемно. Она когда приходит, от них (с Матвеем) еще шумнее становиться. Отец каждый вечер у телевизора, смотрит новости; сынок тоже: сгоняет деда в кресло, ложиться на диван, я даю ему бутылочку — он ест. Сам.
Мне очень понравилось твое стихотворение обо мне, очень красивое.
Целую тебя за него — нежно-нежно».
Егор перечитал письмо три раза, и сейчас, всматривался в слегка неаккуратно выведенные буквы:
— Засыпала, милая, — рассматривал Егор письмо, ощущая, как горит с мороза лицо. — Устала, моя хорошая… Поспи.
Егор лежал в палатке:
«В палатке всегда хорошо, — думал Егор, — особенно лежать! Лежу, прислушиваюсь, как трещат в печке дрова; напоминает бабушкин дом, в сибирской деревне, — лежишь на печи, вдыхая запах деревянного дома смешанного с запахами дряхлого, с пролежнями матраца и слежавшимся гусиным пером старой подушки… — Смотрю едва покачающуюся перед глазами фотографию жены и сына, прикрепленную к тканевому пологу… Курю… Читаю письма… Курю вонючие сигареты «Честерфилд», запивая их вонючий дым кофе со сгущенным молоком, от чего неприятный привкус сигарет не так неприятен».
Пить кофе со сгущенным молоком Егор стал вслед за Кривицким Генкой, не потому что дюже нравилось, а по причине, что если этого не делать, можно было остаться и вовсе без «сгущенки». А она здесь была что-то вроде витамина. Генка Кривицкий и Вовка Стеклов, лежали слева-справа, на своих кроватях, на животах, с запрятанными под подушки руками. Напоминали ныряльщиков, в момент нырка.
На прикроватных тумбочках, у каждого, стояло по магнитофону. И каждый играл свою музыку. У Егора, из динамика, под гитарный аккорды и ритм электронного барабана вырывался Виктор Цой, пел — «Будь осторожен…»
— Не, ну что это такое! — возмущался Егор, он начинал раздражаться. — В моем поёт Цой, а у них, что? — Егор прислушался. В слившемся звучании трех магнитофонов, Егор едва различал слова и музыку своего. — Ну, как всегда — врубят музон, а сами спят! Я не пойму для чего они тогда играют, для кого? — раздражение нагнеталось.
Не выдержав, Егор поднялся и выключил магнитофоны Стеклова и Кривицкого.
Война приняла совершенно в другую стадию — партизанскую. По всему чувствовалось, что такой она будет еще долго, вялотекущим партизанским противостоянием. Завершилась стадия тяжелых, кровопролитных боев с вооруженными боевиками-ваххабитами Басаева и Хаттаба. По телевизору перестали показывать кадры ярко-красочных боевых действий, которые многим казались результатом работы группы художников колоризировавшие черно-белую хронику Великой Отечественной, и неверилось, что происходило это где-то здесь, сейчас, по соседству, а не там, в далеком 43-ем. Лишь в редких репортажах из Грозного, на фоне отремонтированного здания Правительства республики, журналисты освещали загадочные, казавшиеся и вовсе нереальными, боестолкновения в горных районах Чечни, происходящие в ходе проведения непонятных, невидимых специальных операций. А здесь на равнине, войны больше не было.
В промежутках между задачами — чаще вторая половина дня и до утра следующих суток, Егор, как и все бездельничал. Безделье — оно, казалось, приятным. Время, чтобы отдохнуть умственно и физически, почитать-подумать, поспать. В это время, кто-то занимался спортом, стирался, подшивал худое снаряжение, писал домой письма. Егор очень часто проводил это время в постели. Он любил бездумно слежать на кровати, смотреть на блуждающих по палатке людей. Кровать была именно тем самым местом, где можно было вот так безмятежно и отлично проводить время, ничем, по существу не занимаясь. Время от времени, Егор доставал дневник, перечитывал старые записи, или сочинял стихи, которыми последнее время страстно увлекся. Стихи писались не очень, не было музы, но, как занятие, было вполне — пристойным. Как говориться: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не войну не ходило…
