Ходить первым по этому маршруту было мрачно. Хмуро возвышающиеся с левой стороны девятиэтажные дома таили неизвестность и тихо скрываемый ужас. Что таит в себе эта полуразрушенная непрозрачность, — думал Егор, — презренно смотрящая, ведущая нас сотнями пронзительных, дрянных глаз? — От тех окон, которые на какое-то мгновение равнялись с ним, и тут же предательски оказывались со спины, покалывало холодком за воротом, от чего хотелось прятать голову в плечи. Глазницы этих развалин, поблескивали полиэтиленовыми зрачками. Огорелые рты подъездов выдыхали запах горечи, пустоты и гнили. Несогревающие солнечные лучи зимнего солнца, бликующие отовсюду, перебиваемые колыхающимися на ветру тряпками в окнах, отражали тихо проплывающие облака, хороня за собой скрытый, человеческий интерес, интерес детский и подглядывающий. Это ничем не изгоняемое ощущение произрастало из глубины комнат, оттуда, где шпион, был скрыт сырой, плесневелой темнотой.
Правая сторона улицы, как и Богдана Хмельницкого, представляла собой такой же частный сектор, из низкорослых усадьб, в густых неокультуренных зарослях. Вся эта «зеленка», являлась заброшенными, фруктовыми садами, с завалившимися деревянными, железными заборами, некогда разделявшие их на участки.
Дорога, была пуста и не менее сложна, — имела разделительную полосу, с широкою аллеей, с тротуарами и скамейками посередине, окаймленную с каждой стороны деревьями, часто высаженными в ряд. Судя по толщине и высоте, деревья были посажены давным-давно и, похоже, последние годы вовсе не купировались.
Проезжая часть в каждом направлении имела две полосы движения.
Украдчиво и молчаливо шли саперы. Озираясь, вращали головами слева-направо и сверху-вниз. Егор заметил, что башни БТРов совершают точно такие же движения; подумал:
«Занятно смотрится!»
Егора это порадовало. Несловесные внушения, которыми Егор никогда не брезговал, задержали-таки в бестолковых головах наводчиков наиважнейшее из Егоркиных правил:
«Вести постоянное наблюдение! Наблюдать!»
Это означало, что наводчики наблюдают, а не досыпают остаток ночи за пулеметами.
Саперы, шаг за шагом, не спеша, осторожно ступали с одного места на другое, сканировали каждый сантиметр земли глазами. После чего, с осторожностью хирурга пускали в ход саперный щуп, плавно погружая его в землю, словно нож в масло.
«Жаль, что так происходит не всегда», — отметил Егор, последнее время наблюдавший обратное.
Конечно же, сказывалась физическая усталость, обыденная повседневность, не смотря, на то, что она была смертельна. Сейчас, играл фактор неизведанности незнакомого места, и потому на первом месте стояла профессиональная осторожность.
Оказываясь на маршруте, не обязательно новом, Егора как командира, всегда беспокоила один вопрос:
«Что сейчас в их головах… сейчас, когда они идут по дороге, вдоль обочин, и смотрят под ноги, изредка оглядываясь, чтобы выдержать обязательный интервал между разведчиками, во избежание, не дай Бог, конечно, группового подрыва на фугасе… а может быть, оглядываются для того, чтобы удостовериться, что они… что он на дороге… не один. Не брошен и не предан! О чем они думают? Каждый из них? — Вопрос этот беспокоил Егора с давних пор, но личные беседы по возвращению, так и не прояснили до конца природу солдатских мыслей. Кто говорил, что ни о чем не думает; кто думает все и обо всем; кто не помнит. Но, Егор-то, точно знал, что каждый мозг в этот момент сосредоточен и что-то крутит в своих недрах. Варит. — Вот мой… мой-то, уж точно, — соглашался Егор. — Я — командир… и я обязан думать! Говорят, что если командир начал стрелять, значит, сражение проиграно… Командир должен управлять боем, видеть бой, и знать время и место необходимого маневра, для овладения преимуществом… А я? Я постоянно стреляю! Оправдываю себя, что это только до момента выбора укрытия и его занятия, а стрельбу трассирующими патронами комментирую, как целеуказательную, а патронов ношу с собой — восемнадцать снаряженных магазинов! Я стреляю — всегда!
