И всё же, откровенно признаваясь себе, Егор думал, что чувствует к этому делу живой и неподкупный, детский интерес, который проявлялся и раньше, когда с дворовыми «однополчанами» он играл на развалинах частного сектора в войну, — простую, примитивную игру — «беги-стреляй», и без какого-либо патриотизма… Как сейчас. Ему, патриотизму, и сейчас не на чем было зиждиться; к тому Егор верил, что в его паразитирующем сознании, ничего такого уже давно не осталось, в особенности, когда встречаешь «патриотов» вообще не знающих, что в Чечне идет война…
Дальнейшая разведка прошла для Егора быстро и без каких-либо происшествий, в спутанных странных чувствах и мыслях. По возвращении в расположение роты, Егор плюхнулся в кровать, решив пролежать в ней недвижимо остаток дня, проанализировать произошедшее, разложить его по полочкам, уложив аккуратно в голове. Правда, кровать была не удобной и больше походила на гамак, от чего лежать было крайне не уютно. Точнее совсем не возможно. Егор лежал и удивлялся себе, как ему удалось провести в этом уродливом «шезлонге» прошлую ночь. Ведь от того она и вышла такая беспокойная, думал Егор, судя по форме доставшегося ложа. Облокотившись на руку, подпер голову. Мысли самые простые и ясные, а потому самые страшные не оставляли его в покое, не отпускали и не отступали. Завлекаемый водоворотом своих собственных «сбесившихся» размышлений, он — взволнованный и восхищенный сегодняшней удачей рисовал в своем мозгу разномалеванные образы и исходы боя, разукрашивал собственную храбрость и возможную, представлявшейся безграничной — отвагу. Тут же коснувшись себя невидимыми крыльями общественного мнения, и того спасительного блага для Отечества, исполняемого им, преисполнился чувства величия, как носителя Великой освободительной цели. На секунду успокоившись, Егор глубокомысленно затих:
«Что же все-таки мы тут делаем?»
И в туже секунду, будто кто окликнул, ахнувшее, и прочь скрывшееся негодование сменилось прежним настроением:
«А ведь все же чудесный выдался денек!..»
Егор был возбужден, возбужден настолько, что даже в таком месте как кровать не мог удержать себя. Переворачивался, вскакивал, расправлял одеяло, заправлял, снова ложился. Какое-то время лежал неподвижно, а затем, снова вскакивал. Схватив со стола горбушку хлеба, оставшуюся с обеда, прихватил с рядом стоящей прикроватной тумбочки ежедневник и карандаш, и плюхнулся в кровать. Открыв чистый лист, долго выписывал над ним по воздуху круги, выцеливая, думая, что написать. Оставив короткую запись, захлопнул карандаш в страницах:
Сегодня, 12 декабря 2000 года. С утра, с «Кубриком» (капитан Кубриков) работали по его маршруту (проспект Жуковского). В районе 11.00 попали под обстрел с РПГ, со правой стороны разрушенных пятиэтажек. Один из выстрелов противотанкового гранатомета попал в обочину дороги, другой — пролетел в метре от второго БТР-80, за которым шла группа разведки, что беспечно жрали на ходу печенье, запивая газировкой… Видимая мною беспечность, как мне показалось, — результат мнимой неуязвимости.
«Буду вести дневник… — задумал Егор, сознательно погладив обложку ежедневника, — …ради интереса. Когда-нибудь… — Егор мечтательно ухмылялся себе, — напишу книгу… О войне…»
Шел восьмой день командировки. Егору, с навалившимися в одночасье заданиями и задачами командования, специальными мероприятиями и всесторонним инженерным обеспечением бригады было уже не до дневника. Не так остро стали восприниматься новые события, а вносимые в организацию разведки коррективы были приняты спокойно и сразу же заработали, как того хотелось. Война, вдруг подтвердила смелые предположения Егора относительно детско-юношеского азарта и оптимально подходящего для войны возраста: юность. Самоуверенная, двадцатилетняя. С ее любовью к риску, к лихости и сметливости, к разгадкам чужих намерений и предугадывания шагов соперника, с ночными шалостями, желая не быть обыденным, с фантазией и творчеством, простотой и сложностью — все это тесно сплелось с кровью и потом, жизнью и смертью. С мушкетерским — «один за всех и все за одного», и идеологически навязанным спецназовцами — «своих в беде, не бросать».
Приняв два маршрута, основными направлениями которых были проспекты и улицы: Жуковского и Маяковского-Хмельницкого, Егор для себя выделил, что маршрут Кубрикова ему менее приятен, чем второй. Возможно, более сложен. Причем сделал свой вывод, опираясь исключительно на то, что успел увидеть своими глазами, на собственное подсознательное ощущение, на шестое чувство, и это не давало ему покоя:
— Толь, на каком маршруте подрывов и обезвреженных фугасов больше?
— Не знаю!
— Ты что, за три месяца ни разу не провел анализ обстановки на маршрутах? — настаивал Егор на продолжении разговора. «Кубрик» лежал, уткнувшись в подушку.
Именно так Егор дружелюбно прозвал капитана Кубрикова, в честь американского режиссера — Стэнли Кубрика. Отчего прозвище — Кубрик, так и закрепилось за ним.
— Нет! Отвали… Дай поспать!
