— Я умею им пользоваться. И не только я.
В его команде имелось еще два стрелка: Сыма Цзян и Ядвига.
— Сколько сотен воинов тебе потребуется для захвата ворот, каид Василий-Вацлав? — деловито осведомился наиб.
— Сотен? Сотен — нисколько. Большой отряд — большие подозрения. Мне хватит моей дружины, ну и… Хабибулла, ты знаешь город?
— Как свои пять пальцев.
— Значит, пойдут мои люди и Хабибулла. Он не помешает.
Все равно ведь этот сарацин от него уже не отвяжется. Аллахом поклялся, как-никак.
— Но этого мало, слишком мало, чтобы штурмовать ворота в лоб, — нахмурился старший эмир. — Даже с шайтановым оружием.
— А кто говорит о лобовом штурме? Сначала я хочу пройти через ворота, хочу попасть в город, осмотреться хочу, а уже потом…
— Тебя и твоих людей не впустят в город с оружием, — мрачно объявил Айтегин. — Тем более, с шайтанскими громометами. Стража обыскивает и разоружает всякого входящего за стены Эль Кудса и возвращает изъятое оружие лишь на выходе из города. Того, кто пытается обмануть немцев, ждет виселица.
Хм… вот как? Но Бурцев, собственно, и не рассчитывал пронести стволы в открытую. Неужто не отыщется действенного способа контрабанды?
— Всех ли проверяет с надлежащей тщательностью? — спросил он. — Досматривают ли Хранители Гроба и тевтонские рыцари купеческие повозки? Крестьянские телеги? Поклажу паломников?
— Сами немецкие колдуны и орденские братья этим не занимаются. Да и не смогли бы при всем желании: слишком много народа въезжает в Эль Кудс. Хранители Гроба и рыцари черного креста только охраняют ворота, а в разговор вступают лишь с теми, кто вызывает наибольшие подозрения. Остальных проверяют слуги-кнехты. Мимо этих не пройдет ни один христианин.
— А мусульманин? Сарацинов привратная стража проверяет? Допрашивает?
Бурцев прикинул, сколько цайткоманде и братству Святой Марии для этого потребовалось бы переводчиков? Много, надо полагать.
Лицо Айтегина посмурнело еще больше:
— Рыцарям черного креста служат не только немецкие кнехты, но и некоторые правоверные мусульмане, коих называть так у меня не поворачивается язык. Мне горько говорить об этом, но некоторые мои братья по вере предпочли купить свое спокойствие и спокойствие своих семей подлым предательством. Немцы дозволяют этим мунафикам[32] молиться Аллаху. Пока дозволяют… Но милость Всевышнего они уже потеряли. И даже могущественные Хранители Гроба не в силах уберечь их от справедливого возмездия.
— Возмездия?
— Рано или поздно кого-нибудь из предателей находят с перерезанным горлом, — пояснил наиб.
Ага! В городе действуют подпольщики! Не потому ли партизаны Жана Ибеленского, Айтегина и Бейбарса столь хорошо осведомлены об иерусалимских делах?
— Значит, с перерезанным горлом, говоришь?
— Да, — вздохнул старший эмир султана. — Правда, за каждого своего убитого пса немцы казнят по несколько человек. Мужчин, женщин, стариков, детей — всех без разбора. Сами же псы лютуют хуже зверей. Косой взгляд, брошенный в их сторону, или неосторожное слово могут стоить жизни. А в стремлении выслужиться перед новыми хозяевами мунафики, что несут стражу у ворот Эль Кудса, готовы заглядывать не только в повозки и седельные сумки правоверных мусульман, но и под хвосты их лошадей и верблюдов…
Наиб злобно, с отвращением сплюнул.
— Сможешь ли ты обмануть таких сторожевых собак, Василий-Вацлав? Сможешь ли скрытно пронести мимо их острых глаз и цепких рук запретное оружие?
Перевод Хабибуллы прозвучал нейтрально, но вопрос эмира, как показалось Бурцеву, был задан тоном уже подразумевающим отрицательный ответ.
Бурцев задумался.
— А скажи-ка, почтенный Айтегин, если в Иерусалим пожелает войти не христианин и не мусульманин, кто из стражников станет с ним разговаривать?
— Не христианин и не мусульманин? — нахмурился эмир. — Это как?
— Ну, например…
Бурцев посмотрел на Сыма Цзяна.
— Буддист, например, из далекой страны Китай. Или…
Он перевел взгляд на Бурангула.
— Или какой-нибудь степной язычник.
Айтегин озадаченно крякнул.
— Вообще-то такие иноверцы редко появляются в наших землях, — переводил его ответ Хабибулла. — Но если это все же случается, то они, как правило, говорят по-арабски, и их допрашивают не немцы, а предатели-мунафики.
— Очень хорошо! Сыма Цзян, ты сможешь говорить по-арабски?
— Моя немного умеется, — закивал китаец, — Хабибулла моя научилась.
Для пущей убедительности мудрец из Поднебесной продемонстрировал свои способности:
— Ана бэта каллима араби. Ана фэхэма. Швайясь-швайясь. Шукрана — Афуана. Мумкина — миш мумкина. Эсмика э? Эсми Сыма Цзяна. Райха фина? Бекема? Кулю тамэма. Ана бэкэбэка энта. Сэта — Бэнта. Рогеля — Валета[33] — скороговоркой выпалил он.
Подумав немного, китаец поставил жирную точку:
— Саляма алекума… Ну кака?
«Ну кака?» — это уже на древнерусском. Сыма Цзян интересовался произведенным эффектом.
— Сойдет, — хмыкнул Бурцев. — Если что, Хабибулла будет за переводчика.
Он снова повернулся к Айтегину.
— Теперь-то уж мы как-нибудь прорвемся, эмир.
— Ты уверен в этом, каид Василий-Вацлав?
