Хлебный рынок жил своей обычной жизнью. Шумел под самыми ограждениями Прохода Шайтана и, казалось, не замечал опасного соседства.
Ничего удивительного. При любом хозяине, при любом строе, при любой власти и в любом столетии шумный восточный базар — это шумный восточный базар. Несмолкаемый гвалт, крики зазывал, верблюжий и ослиный рев, мычание рогатой скотины, ржание лошадей. И азартная — до хрипоты, веселая и злая одновременно, торговля. Та, что позволяет хотя бы на время забыть и о патрулях на улицах, и о Комендантском часе, и о виселицах перед городскими воротами, и о смертельной магии Хранителей Гроба, и о трубе крематория у Храмовой горы.
Парадокс: бывает, оказывается так, что погоня за барышом не губит человека. Бывает, что страсть к наживе поднимает или хотя бы приподнимает его с колен. Бизнес, дух предпринимательства — дело такое, труднообъяснимое…
На рынке лица запуганных горожан становились открытее, глаза — смелее. Редкие же эсэсовские мундиры и тевтонские кресты будто растворялись в пестрой толпе. Иерусалим, даже находясь под германской пятой не утратил статуса Святого Города, а значит — и крупного торгового центра, который всегда будет там, куда устремляются толпы паломников.
От несметного количества товаров на прилавках, телегах и повозках разбегались глаза. Единственное, чего здесь не хватало, так это запретной отточенной стали и доброго доспеха. Кое-где, правда, сиротливо лежали дозволенные немцами куцие ножички с клинком в пол-ладони. Но такие годились лишь для хозяйственно-бытовых нужд. Кое-как, с грехом пополам, наверное, можно было ими и забить скотину. А вот чтобы этой перочинной ковырялкой прирезать человека, нужно очень и очень постараться.
Настоящее же, боевое оружие отсутствовало напрочь. Днем с огнем не сыскать теперь в торговых рядах ни мечей, ни сабель. Не было на рынке луков и стрел, копий и боевых кинжалов. Не продавались кольчуги, щиты, панцири и шлемы. Для оружейников и бронников Святой Земли наступили тяжелые времена. А в остальном… В остальном восточный базар гудел, как ни в чем не бывало.
Лавчонка целителя, алхимика и астролога Мункыза, располагалась в малюсеньком домишке. За глухим высоким дувалом с крепкими воротцами — небольшой дворик и едва видимая с улицы хозяйственная пристройка. В общем, жилье и торговая точка под одной крышей. И явочная хата иерусалимских подпольщиков — до кучи… Вероятно, там же, за забором, имелось и что-то вроде фармакологической мини-мануфактуры. И дом, и двор настолько провонялись сомнительными снадобьями и алхимическими опытами, что лавку целителя, наверное, мог бы отыскать даже слепой. По запаху.
И еще один любопытный нюанс. Логово Мункыза находилось на отшибе — вдали от базарной толчеи, за восточной границей Хлебного рынка, и лепилось к развалинам бывшей госпитальерской резиденции. Дальше — только руины, с которых смелые и предприимчивые горожане потихоньку таскали камень. Еще дальше — колючая проволока и минные заграждения.
Вряд ли в этом невеселом местечке на окраине рынка и под боком у Хранителей Гроба бизнес Мункыза так уж сильно процветал. Зато расположение лавки позволяло ее владельцу спокойно, не вызывая никаких подозрений наблюдать за Проходом Шайтана и посматривать на подворья Церкви Гроба и Сен-Мари-де-Латен, занятые тевтонским гарнизоном. Сторожевая колокольня с пулеметом и прожектором отсюда хорошо видна была тоже.
Хабибулла давал последние наставления:
— Надеюсь, Мункыз узнает меня сразу и примет всех нас так, как должно принимать гостей радушному хозяину. Он понимает по-немецки и по-французски. Но никто из вас не должен говорить, пока с ним не побеседую я. Сначала старику нужно дать понять, что меня сопровождают друзья, а не враги.
— Как? — спросил Бурцев.
— Есть одна хитрость. Я попрошу у Мункыза воду. Мункыз вынесет. Если рядом враг — я выпью воду. Это значит, хозяину нужно быть крайне осторожным. Если же пришли друзья, я откажусь от принесенной воды.
Бурцев хмыкнул. Вот блин! У этих сарацинских подпольщиков все как положено — явки, пароли…
А Мункыз не дремал. Их заметили прежде, чем Хабибулла стукнул в низенькую прочную дверь.
— Вай, Хабибулла! — дверь открылась. Бурцев вытянул шею, пытаясь разглядеть, что там, в домике-лавке.
— Хабибла! Хабул! Хабук! Хабки! Абки![48] — насмешливой скороговоркой неслось из полумрака, пропитанного убойным букетом. От острых запахов кружилась голова.
— Салям Алейкум!
На пороге, наконец, возник маленький человек в большом просторном халате. Седющая-преседющая голова. Сухая, темная, почти черная, кожа в глубоких бороздах морщин. Однако старикан показался Бурцеву крепким и жилистый. Этакий Сыма Цзян на арабский лад.
Халат незнакомца был прожжен в нескольких местах. Опаленные брови и волдыри на руках тоже указывали, что пожилой аксакал имеет дело с огнем. Причем, довольно близко имеет. Алхимик — одно слово… Человек улыбался улыбкой доброго сказочного волшебника, но умные глаза на морщинистым лице смотрели настороженно и недоверчиво.
— Алейкум ассалям, Мункыз — отозвался на приветствие Хабибулла.
