Остальные споро разгружали повозку. Даже благородный пан Освальд и сир Бейрута Жан Ибеленский не отлынивали. Бурцев тоже засучил рукава. Будь ты хоть каид, хоть воевода, но лишняя пара рук сейчас не помешает.
Туши сбрасывали на содранный с воза полог. Обратно ведь потом класть придется. И надо, чтоб ни комочка грязи, ни песчинки ни налипло. Иначе догадаются фашики, что мясо зачем-то ворочали, заподозрят неладное.
А работенка оказалась не из приятных. Груз уже был с душком. Подванивал груз-то. По жаре как-никак везли, и не в рефрижераторе. Выкинуть испорченную свинину придется, а еще лучше — закопать. Но — потом. Когда-нибудь.
До оружия добрались быстро. Мункыз заметил «шмайсеры». Удивился. Испугался. Насторожился.
— Громометы немецких колдунов?!
— Они самые.
— Откуда, Василий-Вацлав?!
— От верблюда.
— Но Хранители Гроба не ездят на верблюдах, — запротестовал араб. — И тевтонские рыцари тоже.
— Да трофеи это, отец! Просто трофеи!
— Трофеи?! — ахнул Мункыз. — Невероятно! Вы смогли отбить у Хранителей Гроба…
— Смогли-смогли, — оборвал Бурцев.
Не до долгих объяснений сейчас.
— А это что, каид? — алхимик уставился на снаряды. — Шайтановы сосуды какие-то…
— Верно мыслишь, отец, — усмехнулся Бурцев. — Самые что ни на есть шайтановые. Поосторожнее с ними надо. А то, знаешь ли, громы, молнии всякие…
— Знаю, — серьезно кивнул Мункыз.
Старик засветил факел. Бурцев спустил вниз первую партию контрабандного груза.
Тайник сарацина-подпольщика представлял собой выложенную камнем подземную камеру два на три метра. Здесь, как и в доме-лавке, всюду висели полочки по стенам. Напротив входа-лаза громоздился массивный грубо сбитый стеллаж. Каким образом его сюда втащили — неразрешимая загадка. Наверное, сколачивали по частям уже на месте. На полках и в неподъемном «шкафу» — опять-таки крынки-банки-склянки. Мази, притирания. Целебные, а может, и вовсе даже наоборот, бальзамы. Порошки неведомого предназначения. Сушеная, толченая, размоченная гадость и хрен еще знает что. В общем, под землей скрывалось нечто среднее между ведьминым уголком и химической лабораторией. А запах — бр-р-р!
— Чем ты тут занимаешься, алхимик? — не удержался Бурцев от ехидного замечания. — Наркоту гонишь?
По-немецки, да еще и арабу, объяснить это было трудно.
— Куда гоню? — не понял Мункыз. — Кого гоню?
— Ну, дурь…
— Ду-у-урь?! Как это?
— Ладно, забудь.
Мункыз надулся, разобиделся:
— Я умников-кафиров гоню, каид. Таких вот, вроде тебя, говорливых. Вон отсюда гоню. Клади, что принес, и уходи.
Наверное, старику не нравилось, когда в его заветную кладовочку совали нос чужаки, да еще и насмехались при этом над хозяином. А кому оно понравится?
— Ну, извини, отец, не серчай.
Больше Бурцев не болтал понапрасну. Несколько ходок — и снаряды с оружием выложены на земляном полу, а самого каида бесцеремонно и настойчиво выставляют наружу. Выставили…
Мункыз задержался. Потушил факел. Долго возился в темноте, на ощупь. И не понять, чем занимался старик. Что-то звякало, скрежетало…
— Эй-эй, отец, — встревожился Бурцев.
Напомнил на всякий случай:
— Там того… Громы… Молнии… Шайтан-сосуд рвануть может.
— Иди-иди, Василий-Вацлав, — донеслось из непроглядных недр тайника. — Помогай своим людям мясо в повозку грузить. Я скоро.
Помощь каида-воеводы, однако, не потребовалась. Без него управились. Разделанные туши уже лежали в телеге. Вытряхнутый и выбитый полог — на тушах. Все нормально, в общем.
Только вот мусульманская стража у ворот занервничала.
К Бурцеву подбежал Хабибулла. Сказал одно только слово:
— Немцы!
Немцы направлялись к лавке Мункыза.
Алхимик выбралсяиз подвала не с пустыми руками. Осторожно, будто величайшее сокровище мира, Мункыз вынес небольшой горшочек. Округлый такой, с узким горлышком — плотно закупоренным, замазанным, запечатанным воском и смолой.
Потом старик удивил: размахнулся, швырнул глиняную посудину вниз — словно гранату бросил. И тут же, как-то уж слишком поспешно, захлопнул крышку подвальчика, присыпал землей и соломой потайной люк. Утоптал, утрамбовал.
— С немцами говорить буду я, — безапелляционным тоном заявил хозяин, водружая на место коврик и подушки. — Вы мои постояльцы. Ясно?
В запертые ворота постучали. Барабанили громко, настойчиво.
Натянув дежурную улыбку, Мункыз поспешил открывать. Этот сарацинский мудрец, оказывается, умел одинаково радушно улыбаться и друзьям, и врагам. Что ж, полезное умение.
Скрипнули ворота. Послышалась немецкая речь. Во двор вошли четверо. Плотный, почти толстый, эсэсовец со «шмайсером» на боку и овчаркой на поводке, тощий тевтонский рыцарь с боевым ведром на голове и обнаженным мечом в руке, да двое средней упитанности угрюмых кнехтов с заряженными арбалетами. Гитлеровец — простой солдафон, даже без нашивок сержанта-шарфюрера — явно был главным в этом квартете.
Приветственных «салямов» теперь не звучало. Зато Бурцеву довелось услышать из уст улыбчивого Мункыза штук пять торопливых «гутен тагов». По одному на брата, надо полагать. И на собаку в придачу.
