«Яичко» разорвалось. Осколки разлетелись по церковному двору, посекли стены Сен-Мари-де-Латен и основание разбитой колокольни. А немец уже перекинул через ограду второй гостинец. Снова взрыв. Снова визг и свист над головой.
Вроде пока все…
Топот за забором.
— Сюда бежит, — процедил Бурцев. — К нам.
Видимо, добить хочет…
Гаврила вцепился в булаву. Да только вряд ли поможет сейчас твоя дубинушка, Алексич!
— Про Фиде! — прогремел вдруг за спиной боевой клич госпитальеров.
Франсуа де Крюе тоже спешил к пролому. С обнаженным мечом, поднятым к небу. В глазах — фанатичный блеск.
— Про Фиде!
«За веру!» — и этим сказано, выкрикнуто все: и готовность драться, и готовность умирать.
— Назад, Франсуа!
Не выйдет! Не повернет он назад! Иоаннит поклялся либо остановить немцев на подступах к Церкви Гроба, либо погибнуть. Остановить эсэсовца со «шмайсером» рыцарь, вооруженный мечом, не мог, а значит…
— Про Фи-и-иде!
Франсуа де Крюе пробежал мимо. До самого пролома пробежал.
Подпустив противника ближе, гитлеровец дал очередь. Почти в упор. Бурцев видел спину госпитальера, видел, как жутким фейерверком взлетели рваные кольчужные звенья и клочья гамбезона, как ударил из-под красной накидки кровавый фонтан.
Франсуа пошатнулся, силясь сделать еще хотя бы шаг, хотя бы шажок навстречу врагу. Не смог. Выронил меч. Упал сам. Метрах в трех от Бурцева.
— Деус Волт! — отчетливо расслышал тот в хрипе умирающего.
Еще два слова по-латински. О том, что «Бог желает»…
Красивая, но безрассудная смерть.
А фриц уже вступает в пролом. А «шмайсер» уже шарит по камням, выискивая следующую жертву.
Алексич, гхакнув, швырнул булаву. Но лишь раскрошил камень ограды возле фашистской каски. Увы, булава — не граната.
Немец уклонился. Немец ухмыльнулся. Безумная, нездоровая ухмылочка последнего боя. Этот, как и Франсуа — тоже фанатик, этот тоже готов сражаться в одиночку с любым противником. Сражаться насмерть. Но у этого хоть есть чем! И пистолет-пулемет, и еще одна противотанковая граната, вон, заткнута за пояс, и подсумок тоже, явно, не пустой.
А у них? Ничегошеньки у них не осталось! Бурцев поднялся. Умереть стоя — вот и все, что он мог сейчас сделать.
А потом… Потом пыхнуло, грохнуло.
Негромкий… не очень громкий взрыв раздался под стеной Сен-Мари-де-Латен. Краем глаза Бурцев заметил пороховое облачко. И дымный след, стрелой пронесшийся в воздухе. Вот именно — стрелой!
Немца смело, снесло обратно в пролом, прочь с церковного двора.
Бурцев выглянул за порушенную ограду.
М-да…
Эсэсовец лежал на боку, как нанизанный на булавку жук. Уже не дергался: длинная стрела, войдя в живот, перебила позвоночник. На спине, из-под формы цвета песка и крови, выпячивается страшный угловатый горб. Сломанная и вывороченная наружу кость, зазубренная сталь широкого наконечника… А спереди, под солнечным сплетением, торчит бронзовое оперение. Где-то на середине древка. Само древко расщеплено и слегка дымится. Бурцев склонился над немцем. Вытащил из-за пояса убитого кумулятивную болванку на деревянной ручке. Прицепил пряжкой-карабинчиком на верхней части корпуса к рыцарской перевязи. Аккурат возле меча. Достал из подсумка «М-39». Надо же, одна осталась у фрица, последняя. Взял «шмайсер», непочатый магазин. Направился к церкви Святой Марии Латинской. К Хабибулле и Мункызу.
Седой алхимик — понурый и опечаленный — стоял у своего орудия. Изогнутая трещина тянулась от дульного среза до запального отверстия дымящегося деревянного ствола. Самодельная пушчонка Мункыза вышла из строя после первого же выстрела — не помогли и железные обручи. И все же…
— Твоя модфаа все-таки выстрелила, отец. Вовремя выстрелила.
— Нет, не вовремя. — Мункыз смотрел не на треснувшую пушку — на тело Франсуа. У ног алхимика еще тлел толстый фитиль. — Никак не мог запалить порошок грома. Слишком узкий запал. Был бы чуть пошире… Выстрелила бы модфаа чуть пораньше…
— Воевода, — Гаврила тронул Бурцева за плечо. — Глянь, там у церкви Гроба… Стрелки вернулись.
Алексич тоже покосился на убитого иоаннита:
— Эх, кабы раньше чуток вернулись! Такого витязя потеряли! Даром, что латинянин.
А стрелков-то тех — всего три лучника, да два арбалетчика. Шестым был пращник. Бейбарс. Бурангул и дядька Адам — впереди. А остальные?
— Полегли все, Вацалав, — доложил татарский юзбаши. — Как немцы обратили против нас свои колдовские самострелы, так больше половины отряда выкосили. Едва успели раненых забрать и громовой порошок в подземелье подпалить.
Да, в госпитальерских развалинахтоже, видать, было несладко.
— Ладно, — Бурцев вздохнул. — Собирайте всех, кто может сидеть в седле. Пора открывать ворота Айтегину. Я поеду впереди — в шайтановой повозке. Вы скачите следом. Тевтонские одежды пока не снимать. Встречаемся у Восточной стены. Под Иосафатскими воротами.
