Просвистела и шлепнулась под Сен-Мари-де-Латен мина. Визг осколков заставил Бурцева и обоих сарацинских пушкарей пригнуться. Франсуа даже не склонил головы. Рыцарю, правда, повезло. Его коню — нет. Рослый тевтонский жеребец рухнул как подкошенный. Еще один пронзительный полувой-полусвист. Еще один взрыв. Мля! Вот только минометного обстрела им сейчас не хватало. Надо было что-то делать. И с артиллерийской установкой, что безнаказанно лупит прямой наводкой. И с минометчиками.
Бурцев выглянул из-за укрытия.
— Вай! — встрепенулся Мункыз. — Куда ты, Василий-Вацлав?!
— Пострелять охота, — буркнул он. — По колдунам немецким.
— Так вместе и постреляем. Из мадфаа, — Мункыз хлопнул по деревянному «гарпуну».
— Извини, отец, но сейчас мне нужна другая… м-м-м… модфаа…
Короткими перебежками Бурцев рванул к пролому в стене. Подбежал к «Пантере» с разбитой кормой. Корма — фиг с ней! Лишь бы все остальное было целым. Он перепрыгнул через мертвых танкистов, вскочил на броню, прыгнул в распахнутый люк. Захлопнул за собой, задраил: незваные гости сейчас ни к чему.
Ну что, пришло время вспомнить Торон-де-Шевалье! Так… Знакомое боевое отделение. Знакомая пушка. Знакомые снаряды в боеукладке. Он зарядил бронебойным. Вручную развернул башню. Прильнул к телескопическому прицелу. Вон она, родимая! Орудие на вездеходе продолжало обстрел. Бурцев ответил.
По вражеской пушке попал со второго выстрела. Свалил, сбил с гусеничной платформы. Третий снаряд всадил в тягач. Добавил для верности еще один.
Потом засек позицию минометчиков: ребята засели у Ворот Печали Храмовой Горы. Их Бурцев опечалил парочкой фугасно-осколочных. И еще парочкой. Миномет умолк. Ворота слетели с петель. Очень хорошо! Доступ в цитадель цайткоманды со стороны города теперь открыт. Жаль, не достать отсюда внешнюю стену Иерусалима: обзор закрывают тесные улочки. Эх, будь «Пантера» на ходу… Вот на какой машине штурмовать бы Иосафатские ворота!
Бум! — вдруг грохнуло по броне.
Ху-у-ум! — отозвалось в ушах. Бурцев вздрогнул, зажмурился.
Попали? Подбили? Конец?
Да нет, вроде, жив пока.
Бум! Ху-у-ум! Вот снова… И снова жив! Чудо, явленное под сенью храма Гроба Господня и церковью Святой Марии…
Бум! Бум! Бум! У-у-у-у-ум!
В голове гудело, как там — на звоннице под колоколом, в который угодил снаряд. Знать бы хоть чем бьют-то… Бронебойным? Подкалиберным? Кумулятивным?
Дырок в броне видно не было. И расплавленный металл не брызгал, выжигая танковые потроха. Осколочными его, что ли фашики охаживают? Зачем?
Бурцев прильнул к перископам кругового обзора. Осмотрелся. Выматерился.
Новгородский богатырь Гаврила Алексич — без ведрообразного шлема стоял на развороченной корме «Пантеры» и громыхал булавушкой о танковую башню.
— Эй-эй! — Бурцев приподнял люк.
По люку же и получил. Удар был страшен: воевода едва не свалился обратно.
— Сдохни, адово исчадие! — вдохновенно проорал Алексич. — Сдо-о-охни!
Безумный крик отчаяния и лютой, нечеловеческой, ненависти.
— Я т-тебе сдохну! Догоню и еще раз сдохну! Мать твою, что ж ты творишь, Гаврила?!
Бурцев откинул-таки люк. Выскочил. Свалился с брони сам и стянул Алексича. Нечего на виду у немцев стоять.
— О! — глупо улыбнулся Алексич — Воевода!
Булаву — изрядно помятую — Алексич с виноватым видом спрятал за широкую спину.
— Хоть бы оружие свое пожалел, а? — укорил Бурцев. — Что ж ты на мертвую железку кидаешься как на супостата?
— Так это… самое… То ж супостат и есть. Я как увидел, что змей этот поганый сызнова оживать начал, да огнем плеваться — сразу к нему. Добить решил нечисть.
— А как я внутрь влезал, не заметил?
— Не-а. Колокольня упала — я приказал ребятам оставаться на месте, а сам прибежал.
— А тебе самому разве не приказано было оставаться на месте?
— Прости, воевода, не удержался, — повинился богатырь. — Я просто… Смотрю… Ну, в общем, думал, ты там того… этого…
Гаврила кивнул на развалины.
Да уж, глядя на такое, только «того… этого»… и можно было подумать.
— Рано ты меня схоронил, Алексич… — хмыкнул Бурцев. Грязно-песочную фигуру на фоне огня он заметил вовремя. И взмах руки. И ленты стабилизатора в воздухе.
— На-зад!
Бурцев отпихнул Гаврилу от танка — за разбитый забор. Упал сам.
По «Пантере» шарахнуло. И не булавой вовсе. Гранатой. Ручной, противотанковой, кумулятивной.
Маленькая дырочка в броне и серия взрывов внутри… Сдетонировала боеукладка. Башню своротило и бросило на землю. «Пантеры» не стало.
Бурцев осторожно выглянул из-за укрытия. В стену — у самого уха — ударила очередь. Из-под перевернутого «Цундаппа» палил эсэсовец в обгоревшей форме. Уцелел, гад!
Вновь прячась за каменную ограду, Бурцев успел заметить: немец вскочил на ноги, бежит к пролому. В руках — «шмайсер». И не только…
Еще граната! Осколочная. Противопехотная. «Железное яйцо» «М-39» перелетело через забор. Стукнулось о землю.
— Лежать, Гаврила!
Бурцев уткнул Алексича мордой в камни. Да и сам приложился неслабо. Но оно того стоило!
