1. Илафтера, которую также называли лихорадкой Барвина, была известна в народе как «чернуха». Она началась во время Медной войны, когда Великая Земля страдала от бесконечных битв с илиарами. Под конец своего царствования илафтера выкосила в общей сложности четверть населения Лутарийских княжеств и близлежащих государств. Появилась она на юге княжеств. На трупах больных, пораженных чернухой, ученый из Реслании по имени Барвин в ходе своих исследований выявил неизвестные доселе живучие бактерии, которые назвал илафтериями, что отсылало к эльфийскому названию болезни ilafe torane — «черное наказание». К сожалению, Барвин не смог установить причину появления бактерий и таких стремительных вспышек болезни, ведь сам заразился и скончался от илафтеры. Другие ученые побоялись продолжить исследования. А простой люд считал этой карой, которая обрушила на них Матерь Света за их грехи.
Илафтера характеризовалась тем, что не оставляла шанса выжить зараженным. У больных наблюдалось повышение температуры, чернели конечности, из мельчайших бытовых порезов развивалась гангрена, человек быстро впадал в беспамятство и через пару дней умирал. Только после того, как трупы зараженных начали массово сжигать, илафтера исчезла.
«Calafque de Niraenecore, или Наши верования, перевод на всеобщий»
Наильрир Гисал.
Глава 6.
Дневники.
Лета спешилась. Было темно. В воздухе витал кисловатый запах гнили и мокрого мха. Зозуля не обманула, когда назвала кладбище в Сухой Жилке самым старым и большим на всем полуострове. Но она, видимо, забыла упомянуть, что это кладбище наверняка было и самым вонючим.
Лета размяла озябшие пальцы. Изо рта валил пар. Вместе с дневным светом ушло и тепло. Вспышки в небе мелькали все реже, а теперь все наверху и вовсе почернело. Не видно было звезд и луны. Было тихо, и только кваканье лягушек и жужжание насекомых прерывали ночное безмолвие. Перед девушкой открывалась необъятная болотистая местность, устланная камышами и опасными трясинами. Лета огорченно подумала, что ей не суждено выйти отсюда, не запачкавшись с ног до головы.
Хагна с досадой отмахивалась длинным черным хвостом от комаров и прочих мелких насекомых. Лета не стала рисковать лошадью и решила дальше идти пешком, оставив кобылу на более менее сухом участке земли. Ей не очень хотелось влезать в топи, ведь велика была вероятность нарваться на бесов или, что еще хуже, на болотника.
Она затянула ремень с ножнами туже, погладила Хагну на прощание между ушами и ступила на покрытую мягким мхом землю. Ощущение пронизывающего холода резко усилилось. Чем дальше Лета уходила от лошади, тем сильнее росло ее желание повернуть обратно. Сапоги проваливались на уровень щиколотки в булькавший торф, зловоние, исходившее от топей, резало глаза.
«И что меня дернуло поиграть в героиню и сунуться сюда в одиночку? Уже жалею, что оставила Марка в Тиссофе», — думала Лета, но упорно шла вперед, надеясь, что впереди будет не так мерзко.
Она не ошиблась. Через какое-то время она вышла на кладбище, где воздух был уже не таким смрадным. Она хорошо видела в темноте, поэтому могла разглядеть покосившиеся вершины надгробий, ржавые куски ограды, торчавшей тут и там, как иглы у ёжа, заросли водяники, высокие стебли ириса и рогоза, маленькие болотистые холмики. Лета смотрела чаще всего себе под ноги, избегая глубоких трясин, в которых легко можно было застрять. Надписи на каменных треснутых надгробиях было невозможно прочитать, а когда Лета забралась достаточно далеко, где памятники и холмы были гораздо больше, она увидела верхушки крыш. То были каменные древние склепы, на б