Лаэрт чуть выпрямляется и коротко дергает подбородком, что можно счесть за согласие. Он действительно знал. Но никто ни о чем его не спрашивает, все думают, что он просто старый дурак, не заслуживающий ни капли былого уважения, считают, что у него давно поехала крыша. А он знал. Конечно, знал.
Телемах, похоже, тоже замечает этот огонек в глазах деда и в отчаянии отворачивается. Большую часть юности он именно так и поступал – отворачивался то от одного, то от другого.
– Отец, – делает он еще одну попытку, – что бы это… что бы это ни было, ты же не думаешь, что
– Они разбили спартанцев Менелая, – задумчиво говорит Одиссей, глядя куда-то в пространство, чуть выше и левее спокойных глаз жены. – Отогнали захватчиков. У них есть луки и стрелы, они хорошо организованны. Умеют прятаться, когда приказано, пришли сюда без страха, не чураются вида крови. А их командир… Я когда-то видел таких женщин. У них была царица, и, заслышав ее боевой рог, я обычно командовал своим людям отступать с тем, что успели добыть, не ввязываясь в стычки с ее наездницами. В конце концов ее убил Ахиллес. Никто не говорил этого вслух, конечно, но все согласились, что сделать это должен он. А мы все… придумывали множество причин, чтобы держаться подальше.
Приена помогала нести тело Пентесилеи на погребальный костер. Даже несмотря на то, что она видела гибель своей царицы, ей так и не удалось поверить, что это не какая-нибудь жестокая уловка, хитрая иллюзия, – возможно, тело, которое она несла, просто кукла, слепленная из воска и соломы, и ее царица вернется, выскочит из зарослей с мечом наголо, поблескивая золотыми украшениями на руках и груди: «А-ага, подруги! Как я вас провела! Это была всего лишь проверка! Эта война, эта жизнь, да все вокруг всего лишь проверка, которую жестокие боги устраивают ради собственного развлечения».
Даже отойдя прочь, Приена все равно может слышать слова Одиссея. Он специально повысил голос, говоря отчасти и для нее. Было бы неправдой сказать о Пентесилее больше, чем он сказал. Было бы ни к чему, по его собственному мнению, говорить меньше.
Телемах снова открывает и закрывает рот, и, наконец всплеснув в отчаянии руками, старательно не глядя в лицо матери, он приводит последний довод:
– Но, отец… Что, если люди узнают? Если люди узнают?! Если Менелай, если Орест, если они узнают… Ты же Одиссей!
Одиссей не идет в битву с женщинами и девушками.
Он и своим воинам в битве не рад; они в основном путаются под ногами. Так будут петь поэты. Цари мудрее и значительнее простых смертных, которые умирают за них. Именно этот яд льют поэты в уши слушателей.
– Песни поются теми и для тех, кто остается в живых, – отвечает Одиссей. – Поэты поют о мертвых лишь потому, что им велели живые. А значит, прежде всего нам надо выжить.
И на этом разговор окончен.
Лаэрт сплевывает на землю – своего рода согласие, сгусток слюны и слизи, призванный подчеркнуть значимость момента. Затем направляется к дому, бормоча на ходу: «Извините, извините… Невозможно попасть в собственный дом… Извините!» – пока лавирует среди заполнивших двор женщин.
Телемах не смотрит на мать.
Просто не может взглянуть на нее.
А она?
Она представляет, как берет его за руку.
Сжимает ее.
Говорит: «Телемах, я…
(А дальше что?)
Я сделала это ради тебя.
Все это ради тебя.
Я думала, что муж мой мертв, а царство…
Что царство?
Мне никогда не позволяли стать в нем царицей, по-настоящему. Никто не склонялся перед моей властью, никто не боялся моего имени. Я не была царицей Пенелопой, я была просто Пенелопой, женой Одиссея.
И что для меня Итака?
Ничто. Все это – ничто. Но здесь всегда был ты. Мой сын. Все это я делала для тебя, для твоего царства, для твоего дома. Все это я делала из любви к тебе. Я хотела, чтобы ты был в безопасности. Я думала, если я обеспечу твою безопасность, ты поймешь, как сильно я люблю тебя. Я так старалась, но никогда не находила верных слов, чтобы сказать об этом. Верного пути показать это. Слишком скоро – слишком – ты стал маленьким хозяином дома. Маленьким царевичем, наследником. Твой отец уплыл, и рядом не осталось мужчин, которые могли бы показать тебе, как принимать чью-то привязанность, как быть любимым, лишь бронзовые истуканы, для которых любовь женщины – это слабость, проклятие. Я не знала, как научить тебя быть любимым. Я сама не знала, как это – быть любимой, – чтобы научить кого-то еще. Мне так жаль, Телемах. Я должна была рассказать тебе. Должна была рассказать тебе все. Я просто сделала это слишком поздно. Все это – все – слишком поздно».
Эти слова ей следует сказать.
Но нет.
Ноги Эос качаются у нее перед глазами, и волосы ее теперь спутались, сбились в колтуны, слиплись от крови.
