Эвпейт злится; Полибию, похоже, почти неловко.
Одиссей и Пенелопа возвращаются под прикрытие стен последними.
Ворота захлопываются за их спинами.
Женщины уже начали обживать двор фермы. Они принесли еду, напитки, недавно убитых кроликов и все еще блестящую чешуей рыбу. Мужчины с фермы, глядя на это, захлебываются слюной, но не подходят и не знают, что сказать толпе женщин с оружием, столь внезапно наводнившей это место.
Приена недовольно оглядывается. Стоило ей оказаться вместе с царицей – с ее первой царицей, Пентесилеей, госпожой колесниц и бескрайних степей – внутри стен Трои, как она тут же начинала задыхаться, чувствовала их давление. Ее поражало, как кто-то в здравом уме соглашается жить здесь, вдали от матери-земли и отца-неба. Пусть ее народ и присягнул царям этого города, но всю войну они нападали на лагеря греков с тыла, исчезая в степях и холмах, во множестве усеивающих эту землю, чтобы с новым рассветом опять нанести удар и снова исчезнуть. Они были прирожденными наездниками. Людьми ветра.
Ферма Лаэрта, по ее мнению, даже хуже, чем давящие стены Трои.
Старый царь, чей дом превратился в битком набитую крепость, замечает Приену, а та видит его.
Он коротко кивает, и она с удивлением замечает в глазах старика нечто похожее на уважение, на признание ее в качестве… кого? Воина? Командира?
Она кивает в ответ, потому что не уверена, как следует относиться к царю, который одет в лохмотья, которому требуется помощь, но который, возможно, – лишь возможно – в час великой нужды поблагодарит тебя.
Телемах почти слетает с узкого настила, сжимая в руке рукоять меча, со вспыхнувшими щеками. Он протискивается мимо матери, чтобы оказаться прямо перед отцом, и, добела сжав пальцы на мече, выпаливает:
– Отец?
Он едва удерживается от того, чтобы не вывалить все остальное, что хотел бы прорычать, провизжать. К примеру:
Одиссей смотрит сыну в глаза и, наверное, замечает все эти вопросы – и немало других, – пылающие в их глубине.
– Тебе лучше спросить у своей матери, – бормочет он, кладя руку на плечо Телемаха, чтобы развернуть его к Пенелопе.
На лице Телемаха вспыхивает непонимание, мгновенно сменяющееся растущей яростью. Он смотрит на царицу, платье которой все еще покрыто кровавыми пятнами, и рычит:
– Что ты натворила?
Пенелопа слишком устала от возмущений, слишком вымотана, чтобы слушать резкости и злобные обвинения. И потому она со вздохом отвечает:
– Я собрала войско из женщин, чтобы защитить этот остров, свое царство и тебя. Это Приена, их командир. Приена, это мой сын, Телемах.
Приена, дернув подбородком в сторону юного царевича, не произносит ни слова.
Некоторое время Телемах лишь судорожно открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба.
– Что ты имеешь в виду под… войском? – требует он ответа наконец. – Что значит… женщин?
– Как я и сказала. Войско. Из женщин. Может, помнишь нападение пиратов Андремона, несколько лун назад? Тех, что чуть не прирезали тебя? Они все в итоге погибли. Погибли, ведь так?
Телемах переводит взгляд с матери на Приену, с Приены на Одиссея и, ничего не разглядев в их каменных лицах, снова смотрит на Пенелопу.
– Я… Женщины не умеют сражаться. Женщины не умеют сражаться! Это безумие. Отец, скажи ей, что это…
– О, да приди в себя, парень! – выкрикивает наконец Лаэрт, топая ногой в приступе почти детского возмущения. – Думаешь, пиратов Андремона выпроводили, просто сильно пожелав? Думаешь, спартанцы Менелая дали деру потому, что им надоела рыба? Повзрослей уже, глупый ребенок! Или так и останешься избалованным малышом, которого от всего должна защищать мать?
Телемаху в нагрудник прилетал и камень, и копье, у него из-под ног уходила земля, он был на волосок от смерти. И все это задело его меньше, чем слова деда.
Приена говорит:
– Пойду выставлю караульных.
И это, по общему мнению, отличная идея.
Одиссей смотрит на Лаэрта и замечает едва заметные искорки в глазах, тень улыбки, блуждающую по губам.
