Кроме того, Телемах уже шагает прочь.
Его уже нет.
Однажды, в ту роковую ночь, когда троянцы бездумно сожгли корабли греков, осадивших их город, я стояла на вершине холма, разглядывая усеянное дымящимися обломками побережье, когда подошел мой брат Арес. По его броне плясали отблески пожара вперемешку с алыми рассветными бликами; ладони, наручи, руки почти до самых плеч у него были покрыты запекшейся кровью, а там, где ступала его нога, земля чернела и умирала. Ничего больше не росло на ней, кроме ярко-алых цветов с черной сердцевиной, которые, со временем засыхая, превращаются в сухие коричневые стебли, ломающиеся на зимнем ветру и, наконец, рассыпающиеся в прах. И лишь тогда земля начинает выздоравливать, но плоды ее еще долго отдают кровью.
Я даже не шевельнулась при его приближении, только крепче сжала щит и копье. Пусть иногда мы и скрещивали оружие в поединке, но ни он, ни я не собирались давать волю своей ярости под стенами этого города; даже Арес понимал, что лучше не рисковать расколоть землю, сталкиваясь с противником, равным по силе.
И потому мы просто стояли бок о бок и смотрели, как пируют вороны и чайки, пока наконец Арес, пожав плечами, не произнес:
– Теперь будет лучше. – Я подняла бровь в ожидании, собрав все терпение, чтобы дать ему возможность прояснить свои путаные мысли. Он задумался, а затем махнул рукой в сторону поднимающегося над побережьем дыма. – Они могли бы уплыть домой. Теперь это непросто. Теперь они должны победить. Или умереть. Даже твой любимый малыш Одиссей – даже ему теперь придется драться изо всех сил, раз уж отступать некуда.
– Это было глупо, – ответила я, покачав головой. – Именно по тем причинам, которые ты только что назвал.
Арес нахмурил мощный лоб, но, как всегда, не попросил объяснить или уточнить мои слова. Он не стремился проявлять любопытство.
У меня подобных трудностей нет. Мудрость должна вести войну с невежеством; в этом обе мои части сходятся.
– Я часто поражаюсь, братец, – задумчиво произнесла я, – почему после стольких колебаний в этой истории ты встал на сторону Трои. Они не поклоняются тебе так, как Аполлону, и всегда стремятся к завоеваниям через союзы и угрозы, нежели через настоящие войны. Я полагала, что ты больше благоволишь Агамемнону.
Арес пожал плечами, ничего не ответив.
– Возможно, дело в Афродите? – предположила я, поглядывая на него искоса. – Я знаю, что она питает особую привязанность к этому глупцу Парису, как, впрочем, и к собственному царевичу-полукровке, Энею. Может быть, это она… убедила тебя?
Для меня источником бесконечного раздражения служит тот факт, насколько убедительной может быть Афродита.
По-прежнему ничего.
– Может быть, тебя привлекли герои Греции, собравшиеся на эту битву? Может, ты хочешь уравновесить чаши весов, одолжив свою силу троянцам, и тем продлить войну? Но нет – это бы означало, что жалкие потуги простых смертных могут оказать влияние на твое решение…
Губы чуть искривились; что-то в моих словах ему не понравилось.
– Я, правда, думала, что ты выбрал Трою потому, что я выбрала греков, – добавила я со вздохом. – Равновесие… Хорошо, когда есть равновесие, и война – не война, если один противник намного мощнее другого и потому просто устраивает резню. Но и тебе, и мне известны последствия, если мы решим сразиться как боги, а не двигать смертные пешки на этом поле, смирив наши силы, так что… – Тут мой голос оборвался. Между нами повисло молчание. Я ждала, пока заговорит мой брат.
Наконец откуда-то из глубины его груди раздался ворчливый рокот. Медленно, как приливная волна, слова соскользнули с его губ:
– Не имеет значения.
Я молча ждала, не собираясь прерывать рассуждения бога войны.
– Не имеет значения, – повторил он увереннее, нащупав почву под ногами. – Греки, троянцы. Победа, поражение. За что они сражаются. Все это не имеет значения. Важно лишь то, что они сражаются. Битве неважно, зачем ты в нее вступил. Смерти неважно, из-за чего ты умер. Войне неважно, почему ты истекаешь кровью. Кровь истинна. Пламя истинно. Все остальное – это просто… – он преувеличенно округляет губы, с презрением проговаривая следующее слово, – истории. Для копья они не имеют значения. И меч не замрет, чтобы узнать, зачем ты здесь, прежде чем перерезать тебе глотку. Все эти… истории… рассказывают боги и люди… чтобы оправдать себя. А войне нет до них дела. Просто слова. Все это. Просто слова. И для меня они не имеют значения. Вот увидишь. Когда твои любимые умирают. Когда эти «герои», о которых ты так печешься, кричат в грязи. Тогда всем плевать на историю, которая здесь творится. За мгновения до смерти становится все равно, что ты о себе думал, кем ты себя считал. Все равно все умирают одинаково. Это война. Война честна. А честность – это мудрость. Радуйся, что в этом мире осталось что-то – хоть что-то – истинное.
