Я оглядываюсь вокруг и вижу ее. Артемида не любит стены и фермы, превращающие дикие леса в пахотные земли. Но ради этой песни, спетой в такую ночь, она пришла и теперь сидит на корточках на крыше фермы, положив руки на голые колени, пристроив рядом верный лук, и слушает мелодию, звучащую в ее честь. Я устраиваюсь неподалеку от нее – не настолько близко, чтобы помешать ей наслаждаться, но достаточно, чтобы быть услышанной, не повышая голоса.
Телемах стоит на стене, спиной ко двору, лицом к лагерю врагов. Остальные караульные оборачиваются взглянуть, некоторые даже улыбаются, услышав непривычное пение, но не он. Он не станет отвлекаться от своих обязанностей, чтобы послушать глупое женское щебетание. Он не снизойдет даже взглянуть на этих девчонок и старух, которые, как предполагается, станут его спасителями. В их присутствии реальность не соответствует истории, в которой он сам себе придумал, кем и чем он должен стать.
За песней Анаит следует другая. Теодора поет, выбрав мелодию побойчее, песенку, которую рыбачки поют, когда чинят сети, – несколько коротких куплетов и повторяющийся припев, который звучит все громче и нелепее с каждым новым повторением. Артемида покачивается ей в такт, с весельем почти нарочитым, в пику утонченному вкусу ее братца Аполлона. Бог музыки всегда понимал, что истории – это оружие, способное как отпугнуть, так и привлечь людей.
Я не пою, не покачиваюсь и не демонстрирую удовольствия или неудовольствия, как и ничего другого. Я – скала, я – полуночное небо. Наверное, я проклята, что бы это ни значило для той, кто уже абсолютно одинок.
Лаэрт храпит на охапке соломы. Теперь, когда здесь женщины, он спит, как толстый, разбалованный пес, совершенно беззаботно.
Автоноя сидит у огня, прижавшись плечом к соседке. Она мало говорит, совсем не смеется, лишь раз мрачно улыбнувшись услышанной шутке, и не поет.
Теодора, взяв Приену за руку, что-то нашептывает ей на ухо.
Приена, улыбнувшись, шепчет в ответ. Еще много лет после Трои каждая улыбка была для нее непривычным действием, как для человека, осознавшего, что он дышит, и теперь почти неспособного сосредоточиться ни на чем другом, кроме медленного, размеренного дыхания. Но в последние годы это изменилось. Сейчас Приена иногда обнаруживает, что улыбается, даже не замечая этого.
Когда луна начинает свой путь к горизонту, Пенелопа отправляется в кровать.
Конечно, кровати как таковой у нее теперь нет, и она, как и ее свекор, спит прямо на полу, подложив под голову охапку соломы и укрывшись грубым плащом из неокрашенной шерсти. Она без особого рвения попыталась смыть кровь с платья, но в колодце воды немного, да и та нужна для того, чтобы напоить женщин, а не для стирки, и поэтому она укладывается спать, махнув рукой на алые пятна, испачкавшие подол. Здесь сегодня будут спать и другие: Теодора уже назначила караульных и тех, кто будет сидеть в засаде под стенами фермы с луками наготове, и тех, кто будет отдыхать, привалившись спиной к спине товарки. Но не сейчас. Сейчас в комнате никого, кроме царицы, укладывающейся спать.
Почти.
В дверях стоит Одиссей.
Она замечает его не сразу, поскольку занята попытками соорудить из жалкой охапки соломы, имеющейся в ее распоряжении, подобие подушки. Тут он открывает рот, намереваясь сказать что-то, сам не зная что, но даже этот легкий вдох привлекает ее внимание, заставляя подскочить, шаря рукой в поисках ножа.
На мгновение они так и замирают.
Он – в дверях, она – у импровизированной кровати в темноте пустой комнаты.
Она ничего не говорит, даже не шевелится.
Когда она в прошлый раз укладывалась здесь спать, ее покой нарушили жестокие захватчики; и она подумала, что, вероятно, умрет на этом самом месте. И с удивлением поняла, что успела привыкнуть к этой мысли, и она теперь не имеет особого значения.
Тут Одиссей произносит:
– Тебе нужен страж у двери.
– Спасибо, – отвечает она, – но, думаю, сегодня на этой ферме и без того достаточно стражи.
– Нужен у двери, – настаивает он. – После того, что случилось. Чтобы тебе было спокойнее. Ты будешь знать, что там страж. У твоей двери.
– Спокойнее?
Она все еще пробует незнакомое слово на вкус, перекатывает его на языке, а Одиссей уже сворачивает плащ – снятый с одного из убитых, но кому какое дело – в валик под голову, выбирая, куда его пристроить поудобнее: мужчина, ночующий в коридоре под дверью у жены, должен лежать достаточно близко, чтобы кинуться на помощь при малейшей опасности, но при этом не занимать слишком много места, чтобы другим женщинам не пришлось переступать через него по пути в спальню.
Вот он находит подходящее место, довольно кивает сам себе и поворачивается к жене.
– Ну что ж, – произносит он наконец. – Желаю тебе доброй ночи.
– Мне не нужно… – пытается возразить она, но он уже закрыл дверь, разделяющую их, и устраивается на отдых в коридоре за ней.
Люди Полибия и Эвпейта этой ночью не нападают.
Как и следующим утром.
Как и в начале дня.
