Вместо этого они снуют маленькими группками вне досягаемости стрел, окружая ферму, отправляя слуг и рабов без доспехов за припасами, сторожа ворота и охраняя дороги. Их застало врасплох появление колонны женщин, решительно вошедших на ферму; больше они такого не допустят.
К мятежным отцам прибывает гонец, которого тут же отправляют назад.
Несколько часов спустя появляется еще один, и он задерживается подольше, прежде чем двинуться в обратный путь по дороге ко дворцу, виднеющемуся вдали.
Приена, Пенелопа и Одиссей стоят на стене, глядя на вражеский лагерь, наблюдая за прибытием и уходом гонцов.
– Они ждут, – говорит Приена.
– Чего? – спрашивает Пенелопа.
Приена молча поджимает губы.
– Подкрепления, – отвечает Одиссей, и командующая-воительница, стоящая рядом, с недовольством понимает, что согласна с ним. – Они ждут еще людей.
Слух разошелся: женихи мертвы.
На Кефалонии падает на землю мать, сжимая грудь, разрывающуюся от боли.
На Закинтосе отец никак не может осознать. Не понимает. Чей-то другой сын, да? Чужой ребенок?
На Элиде брат клянется отомстить.
На Калидоне сестра говорит: «Но ведь он уплыл только месяц назад. Я еще подарила ему плащ…»
Остается неясным – в этом гонцы не уверены, – почему они умерли. Кто-то говорит, что вернулся Одиссей. «Ясно, – звучит в ответ, – тогда, похоже, все в порядке?» Царь делает то, что обычно делают цари. Люди шепчутся: ну что ж, если это был Одиссей…
Но это не меняет того, что думают родные.
Приена, посмотрев на лагерь Полибия и Эвпейта, вздыхает.
– Вот вам и быстрая победа.
– Что случится, если к ним придет подкрепление? – спрашивает Пенелопа.
– Зависит от того, насколько большое. Прямо сейчас людей у нас примерно поровну. Но если они удвоят свою численность… нас ждет самое худшее.
– И что же нам делать?
– Нужно выйти к ним. – Приене не нравятся эти слова, ей ненавистно то, что они подразумевают. Но такие уж времена: не всегда удается выбрать, как тебе воевать. – Прежде, чем они соберут достаточно людей, чтобы задавить нас числом.
– Ночью? – спрашивает Одиссей, и Приена тут же качает головой.
– Лучницам надо видеть, во что они стреляют, – объясняет она. – Да и времени у нас мало.
В темном уголке за свинарником шепчутся царица и ее командующая:
– …вестей от Урании?
– Пока нет.
– …ее гонец… Микены…
– Ничего не доставляли в храм до того, как мы двинулись сюда. А Электра появится?
– Да. Я не знаю. Может быть.
– Одиссей знает?
– Знает что? Что Микены могут послать, а могут и не послать подкрепление? Что гонец Урании мог добраться, а мог и не добраться до Электры? Нет. Он не знает. Я рассказала ему почти все, но это? Какой толк говорить о том, что может случиться, а может не случиться? Все слишком неопределенно, чтобы на это рассчитывать.
Приена хмыкает, цокает языком, но не возражает. Было время, когда она дала клятву –
И все же.
Она смотрит на свою маленькую армию женщин и понимает, что с той же силой, с какой бьется сердце воина перед смертельным ударом, желает, чтобы они остались в живых.
– Что ж, – бормочет она, – будем считать, что мы сами по себе.
Женщины строятся во дворе.
Они не встают ровными рядами, как следует, по мнению Телемаха.
Они стоят маленькими группками, держа луки в руках, и разговаривают.
Их разговоры не о героизме и не об отваге.
Они отпускают глупые шуточки.
Смеются над историями, которые слышали уже сотни раз.
Сплетни.
Телемах качает головой. Мирмидоняне Ахиллеса никогда не
Одиссей не питает подобных иллюзий. Ему известно, что мирмидоняне были самыми злостными, самыми язвительными сплетниками из всех войск под началом Агамемнона. Всякий раз, когда ему случалось сидеть у их костра, все разговоры были только о том, кто с кем спал, кто отлынивал от дежурства у выгребных ям, кто кого обжулил в какой-нибудь дурацкой игре. Тупые шутки и россказни о героических сексуальных подвигах – не настоящих, сплошь дикое, неудержимое хвастовство – составляли большую часть бесед, которые он слышал и в которых участвовал под стенами Трои. И список тем, запрещенных к обсуждению: о том, кого следует известить в случае смерти. О тех, кого любили и оставили. О тех, по кому скорбели. О тех, по кому тосковали. Каково это – получить рану и лежать, медленно истекая кровью. Что лучше: встретить смерть быстро, не увидев даже клинка, поразившего тебя, или знать о том, что она грядет, и получить немного времени – совсем чуть-чуть, – чтобы проститься с жизнью?
