Он и не думал, что такие же разговоры услышит от женщин в этом дворе, но послушайте – только послушайте! Вот оно. Истории о том, как кто-то сломал ногу, гоняясь за собственными козами по горам. Истории о рыбачках, которые и рыбу-то ловить не умеют, или о том юнце – как же его звали? – со смешным говором и ужасными шутками. Теперь его уже больше нет, конечно. Все юноши уплыли и не вернулись, ну так что ж… Так что ж. Мы справляемся, разве нет?
Внезапно Одиссей чувствует чье-то присутствие рядом. Пенелопа. У нее в руках нет ни лука, ни копья, и на мгновение это его удивляет. Он почти ожидал, что она появится в полной броне, готовая к бою. Но у нее нет ни навыков, ни подготовки – она стала бы мишенью, которую всем пришлось бы защищать, а это никому не нужно. Поэтому она стоит рядом с ним, скрестив руки, и наблюдает, как женщины проверяют – в пятый, в шестой раз – свои стрелы, тетивы луков, наконечники копий.
Он избегал ее после ночевки под дверями ее спальни. Непросто избегать друг друга в таком маленьком и тесном месте, как это, но он старался изо всех сил. Он считал это своеобразной любезностью. И поэтому сейчас очень удивлен тем, что она сама его разыскала.
– Знакомо? – спрашивает она наконец.
– Отчасти. Конечно, мне привычнее вид с другой стороны стены.
– Ты много сражался на обратном пути? Я хочу сказать, чем-то же ты занимался все эти десять лет…
– Я был… Там был… Я долгое время был отрезан от всего мира.
– Отрезан… где-то в безопасном месте?
– Да. Чаще всего.
Она коротко кивает, избегая его взгляда.
– Хорошо. То есть хорошо не то, что ты был отрезан. Но, по крайней мере, тебе не пришлось сражаться, чтобы пережить очередную ночь. А твои люди, они…
– Они погибли. Во время шторма.
– А ты выжил.
– Да.
– Может, и кто-то из них тоже?
– Нет. Никто.
– Похоже, ты в этом абсолютно уверен.
– Уверен.
Морские недра раскрываются, опять – опять Эврилох тонет, хватаясь за воздух, Полит завывает, когда мачта корабля ломается пополам. Одиссей помнит запах мяса, говядины, то, как вращались в глазницах глаза быков Гелиоса, смотрящих прямо на него из пламени.
– Уверен, – повторяет. – Абсолютно. Они умерли. Я выжил.
Пенелопа думает, что тут, похоже, какая-то тайна, может быть, даже убийство. Гадает, как смогут воспеть это поэты, если все-таки сложат свои баллады.
– Значит, ты был… один, когда блуждал в море?
– Некоторое время. Не все.
– И ты сходил с ума?
Она задает вопрос так, словно речь идет о легком недомогании; неудобно вросшем под кожу ногте или крошечной, едва различимой царапине.
Одиссей размышляет над ее вопросом со спокойствием человека, уже не раз задававшегося им.
– Не уверен, – отвечает он наконец. – На каждом новом этапе пути, казалось, я оборачивался посмотреть на того, кем был когда-то, и видел незнакомца. Кем был тот человек, что уплыл в Трою? Я не помню. Я помню его поступки как свои собственные. И все же они от меня далеки, словно пьеса в голове, проигранная снова и снова, а не реальная жизнь. Когда меня нашла дочь царя Алкиноя, у меня снова появилось ощущение, что я изменился, стал тем, кто требовался для этой встречи. А когда я вернулся домой и убил женихов, это опять был другой человек, который делал то, что считал необходимым для выживания. Возможно, теперь только это и осталось. Когда море забрало все остальное, единственное, что остается, – это сам человек и его желание выжить. Ни души. Ни характера, который стоил бы упоминания. Просто плоть, которая все еще держится.
И это самые правдивые слова из всех, что Одиссей сказал за свою жизнь. Он поражен тем, как легко ему это далось. И подозревает, что женские разговоры вокруг могли оказаться заразительными.
А Пенелопа думает, что и она когда-то была веселой девчонкой; женой, заботящейся о своем муже. Матерью, радующейся лепетанию сына. И все это прошло. Все отодвинуто на задний план по необходимости.
– Сейчас твоя смерть совершенно бесполезна, – произносит она наконец. – После всего этого. После нее установить порядок на острове станет… еще сложнее. Конечно, ты можешь получить смертельную рану, если уж так нужно, но тебе придется цепляться за жизнь, пока поэты не споют про установившийся на Итаке мир, про храбро сражавшегося Телемаха, по праву занявшего трон, а уж потом про Одиссея, умершего счастливым в кругу семьи. А если ты вдруг погибнешь сегодня, это будет ужасно неудобно.
Одиссей изо всех сил старается не смотреть на нее, не прерывать наблюдения за войском Приены, собирающимся у ворот.
– А что, если я не умру и не получу смертельную рану? Если проживу, скажем… еще шесть лун или десять, а может, и несколько лет сверх того?
