Его люди послушно выстраиваются в длинную линию вдоль края поля, подняв щиты и опустив подбородки. Высокие мужчины пытаются съежиться; крупные, внезапно вспомнив про голые икры и незащищенные шеи, гадают, насколько умело обращается с луком Одиссей и его странный отряд охотниц.
На другой стороне поля Приена, наблюдающая за ними, вздыхает.
– Не глупы. В отличие от обычных греков.
– Наверное, нам все равно стоит попытаться их спровоцировать, – размышляет Одиссей. – Если удастся выманить хоть несколько человек, это может заставить и остальных атаковать.
Приена с легким раздражением отмечает, что снова согласна с итакийским царем. Но она и прежде воевала вместе с раздражающими людьми, даже из собственного племени: она знает, как отложить все эмоции на потом.
– Держите дистанцию для поражения цели, – говорит она женщинам. – Двигайтесь, когда они двигаются. Если они нападут или хотя бы сделают вид, отступайте. Не вздумайте остаться и принять бой.
Женщины согласно бормочут – Одиссею никогда прежде не доводилось слышать такой реакции на приказ командира – и начинают медленно двигаться вперед. Они ленивой волной растекаются от ворот, останавливаясь то тут, то там, чтобы наложить стрелу, прицелиться и выстрелить. Первые стрелы порядком не долетают до ног ожидающих мужчин, поэтому они снова подходят, целятся, стреляют.
Дочь Семелы, Мирена, первой находит нужную позицию. Стрела не попадает в воина, а лишь пролетает мимо его уха и –
Одиссей стоит между Семелой и Приеной; накладывает стрелу на тетиву, прицеливается. У него осталось одиннадцать стрел. Он выбирает воина с маленьким круглым щитом, почти в иллирийском стиле, предназначенным для рукопашной, поскольку его твердой острой кромкой удобно и резать, и бить. Первый выстрел точен, но воин смотрел на Одиссея, пока Одиссей приглядывался к воину, и в ту же секунду, как стрела срывается с тетивы, ее жертва по-крабьи сдает вбок. Свободное построение предоставляет для этого массу возможностей. Одиссей, разочарованно цокнув языком, накладывает вторую стрелу и ищет другую, менее бдительную жертву.
За спинами воинов со щитами собрались другие. У них целые сумки камней и кожаные пращи в руках. Они прячутся за бронзовыми спинами своих товарищей, как кролики за деревьями, выглядывая, только когда готовы к броску, – раскручивают пращи и тут же выпускают камни.
Камни падают, не долетая до ног женщин, но Приена хмурится сильнее, хоть с места и не трогается.
Одиссей замечает человека, который не смотрит на него, поскольку его внимание приковано к лучнице, которая, похоже, выбрала его в качестве своей личной мишени. Он поднимает лук, выпускает стрелу. Даже завороженный видом женщины, в глазах которой светится смерть, мужчина, кажется, чувствует летящую в него стрелу итакийского царя, потому что в самый последний момент успевает повернуться и поднять щит.
Стрела пробивает дерево щита и на ладонь вылезает с другой стороны, так что наконечник подрагивает прямо перед глазом воина.
У Одиссея осталось девять стрел.
Ветер шумит в кронах деревьев, и никто не прерывает его воинственными кличами, никто не воет, не рычит оскорбления, никто не наступает, и никто не бежит. На побережье лениво шуршат по берегу волны. Пращники мятежников то и дело выскакивают, чтобы выпустить камень, но, поскольку меньше всего им хочется выбежать под град стрел, их снаряды все так же не долетают. Лучницы посылают стрелы в ряды бронзовых панцирей; некоторые попадают в щиты, некоторые отскакивают от нагрудников, но многие просто летят мимо, или солдаты успевают уклоняться от них.
И это тоже часть настоящего сражения – та, о которой поэты поют редко. Обмен укусами от жалящих друг друга, как пчелы, отрядов легких стрелков. Обычно они просто прикрывают построение основного войска, выигрывая время для более мощных и тяжелых групп, которые готовятся к атаке позади них. Но судя по тому, что у Одиссея за спиной ферма, а вооруженные копьями люди Гайоса уже стоят рядом с пращниками, ни та ни другая сторона не торопится бросаться в атаку. Никакой жажды разрушения, никакого звона мечей или предсмертных криков. Вместо них летают стрелы и камни падают на землю, так что, когда, наконец, один воин падает, раненный стрелой в ногу, это настолько удивительно, что он сам едва в это верит.
