– Попутные ветры несли нас от острова Эола, который одарил нас сокровищами, – наверное, решил, что лучше сразу вручить нам приемлемые дары и спровадить довольных, чем, не дав ничего, ожидать нападения. Он все отлично рассчитал – золота хватило, мы с моими людьми остались довольны, но при этом не показалось, что он сказочно богат. Мы были так близко, что я мог разглядеть южный конец Закинтоса, и я подумал… вот и все. Вот и все. Я уже начал планировать, что велю петь поэтам. Достаточно похвальбы, чтобы отпугнуть охотников за наживой, но не слишком много, чтобы не оскорбить Агамемнона с Менелаем, принизив их подвиги. Тут важна точность – нужно казаться сильным, но не слишком. Никогда не говори, что ты подобен Ахиллесу, лучше скажи, что… давал ему совет. Примкни к герою в расцвете славы, но не прячься за ним и не выпячивайся вперед, просто… держись рядом.
Об этом я думал, когда разразился шторм. Он отнес нас назад к Эолу, но на этот раз он успел собрать своих людей, зная, что греческие корабли, вероятно, пройдут мимо; дворцовые ворота были под охраной, и он смело мог заявить: «Здравствуйте еще раз, жаль, что вы снова попали в беду, но нет, нет… Вы совершенно точно не можете переждать в моих гаванях». А после… мой экипаж… Штиль бывает не менее ужасен, чем шторм: голод, жажда… Я слышал истории о том, что бывает, когда пьют морскую воду, но никогда такого не видел. Человек сморщивается изнутри, как лежалый фрукт на солнце. Можно подумать, что под конец безумие становится благословением, но даже в безумии они знали, что их ждет. Они знали, что должно случиться. Мы грабили те острова, на которые натыкались, крали еду и скот, убивали… если приходилось. Видели такое, что я прежде считал невозможным. Когда шторм наконец-то разбил последний из наших кораблей, я почти почувствовал облегчение. «Наконец-то, – думал я, – все закончится быстро». Но жажда жить – это… Ты просто… ты просто стремишься выжить. Мне следовало бы сказать, что я думал о тебе. О нашем сыне. Ты бы поверила в это?
– Нет, – отвечает она. – Вряд ли.
– Нет, – соглашается он, слегка покачав головой. – Хотя позже я думал, что мне тогда следовало вспоминать о вас обоих. Десять лет под Троей, годы в море… все забывается. Прячется в тумане. Возвращение на Итаку, убийство всех этих людей… Если мы выживем, поэты станут рассказывать, что все это было ради вас.
– Конечно. – Тон у Пенелопы легкий, непринужденный. – Это вполне логично.
Они сидят рядом, бок о бок, а ночь тихонько крадется к рассвету.
Ферму атакуют с первыми лучами солнца.
Я не стану рассказывать об этом в духе поэтов.
Никаких героев и доблестных схваток, никаких великих и трагических речей, которыми встречают зарумянившееся утро. Все это не дает сказать о безымянных, забытых, тех, кто сражался бок о бок, пока не осталось сил сделать новый вдох и крови, готовой напоить жадную землю.
Люди Гайоса сооружают таран, на этот раз – с грубой деревянной крышей, которая защищает носильщиков от летящих сверху камней и стрел. У него вроде как есть колеса, но их сняли с кривобокой телеги, едва выдерживающей собственный вес, к тому же они плохо катятся по неровной земле. В результате к воротам он приближается мучительно медленно, и толпа людей, не прекращая, кружит вокруг, поочередно сменяя тех, кто то ли несет, то ли толкает таран к цели.
Чтобы укрыться от лучниц на стенах, люди Полибия и Эвпейта соорудили грубые деревянные щиты: их держат трое, а под ними короткими перебежками передвигаются шесть-семь человек, тесно прижатых друг к другу в поисках пусть слабой, но защиты. За ними, опустив головы и спрятав руки от стрел врага, продвигаются небольшими группами еще несколько человек, в том числе и пращники и даже несколько лучников, которые нужны, чтобы уравнять шансы. И у тех и у других мало надежды попасть по женщинам, выглядывающим и тут же прячущимся за стенами фермы, но их цель и не в этом. Одной угрозы с их стороны довольно: женщинам стало сложнее подниматься из-за стен, чтобы прицелиться, нормально выровнять лук, когда камень или стрела, летящие снизу, свистят мимо головы, и
Итак, мятежники наступают со всех сторон.
Позади наступающих воинов две фигуры – Полибия, нахохлившегося как больной ворон, и Эвпейта, стоящего прямо, несгибаемо. Я чувствую на нем след силы Ареса, вижу кровь в его глазах, меч на бедре. Он хочет убить Телемаха своими руками. Ему нет дела, что другие пленят Телемаха, сорвут с него одежду, свяжут и, истекающего кровью, притащат к нему. Он лишь хочет нанести последний удар, причем так, чтобы видел Одиссей. Ему нужно увидеть, может ли кто-нибудь еще из живущих понять ту боль, что терзает его. Нужно знать, что он не безумец; что кто-то еще испытывает те же чувства; что он не одинок.
Со стены сперва обрушивается град стрел, а затем, когда таран подносят поближе, – камней.
