Одиссей говорит, глядя на свои руки, на запыленные ноги, на взрытую землю.
– Нет. Если им не досталось золото, пусть получат хотя бы плоть. Так я решил. Так должен поступать командир. Но войска киконов ушли до того, как Троя пала, до празднования, до коня. И появились, как раз когда мои люди… Нам еще повезло, что стольким удалось спастись. Тогда Посейдон еще не питал к нам ненависти.
– Ты тоже… творил всякое? – спрашивает Пенелопа.
Одиссей пытается услышать в ее голосе осуждение, гнев. Но если они и присутствуют, ему не по силам их различить.
– Я… Был остров, которым правила женщина – волшебница, можно сказать – и еще один, с нимфой, которая была… Понимаешь, они обладали властью. Это было так странно. Им принадлежала земля. Небеса и все, что под ними. Конечно, и у Медеи была власть, но она всю ее отдала Ясону, творила ужасные вещи ради него, а в итоге он ее предал – отец всегда говорил, что на «Арго» ее считали проклятием, что ее все недолюбливали, но отец никогда особо не любил… великое множество вещей. Однако эти женщины… Лишь взглянув на них, ты понимал, все твои привычные действия, все попытки… продемонстрировать свою силу… они бессмысленны. Все.
Цирцея:
Калипсо:
Одиссей творил ужасные вещи.
В то время он не считал их ужасными.
Он считал, что так и должны поступать мужчины.
Что все это необходимо делать.
Теперь он начинает кое-что понимать.
И боится этого понимания. Прячется от него. Он, конечно, любопытный человек. Неординарный. Сирены, сирены, они всё еще поют для него! Никогда ему не избавиться от их кошмарных криков, и он гордится этими мучениями. Но все же… подобное любопытство может привести к тому, что он окажется человеком, которым не хотел бы себя считать. Подобное любопытство может заставить посмотреть на все с другой точки зрения, и тогда женщина, кричащая «нет, пожалуйста, нет»… Эти мысли вызывают у него тошноту. Они ужасают его. И ему трудно не гадать: если игры воображения едва не разрывают его пополам, насколько чудовищный след оставил он в жизни тех, с кем пересеклись его пути?
Он не может представить.
Не осмеливается вообразить.
Так и умрет, не набравшись храбрости заглянуть внутрь себя, как и большинство героев.
Пенелопа тоже не готова задуматься над некоторыми вопросами.
К примеру: сможет ли она жить рядом с человеком, решившим, что женская плоть успешно заменит сундуки с золотом?
Сможет ли она позволить прикоснуться к себе человеку, как-то раз в разгар любовных утех со слезами на глазах и комком ужаса в горле сжавшему горло Калипсо руками, а затем удивляющемуся, почему нимфа смеется, ведь обычный смертный уже испустил бы дух?
Верит ли она в искупление?
Понимает ли он, что жаждет получить искупление?
Верит ли она тому, что он говорит?
Пенелопа не задумывается ни над одним из этих вопросов. Намеренно и тщательно избегает их, потому что сейчас подобные размышления ей ничем не помогут. Реальность такова, что, если они выживут, ей придется делать то, что она должна.
На мгновение она прикрывает глаза, подумав, что начинает самую малость понимать суть трудностей ее двоюродной сестрицы Елены. Елена не издала ни звука в ту первую ночь, когда Менелай забрал ее из Трои, когда швырнул ее на палубу отплывающего корабля, все еще в крови, пятнающей ее обнаженную кожу. Когда заявил: «
По возвращении в Спарту она сидела у его трона в главном зале и улыбалась, и говорила: «О, как хорошо дома, как чудесно, боги, так приятно вернуться назад. Ты сам выбирал эти цветы? О, они великолепны, просто божественны!»
И не думала. И даже не пыталась задумываться, гадать, как живут другие, надеяться на будущее, вспоминать прошлое.
Ведь что еще ей оставалось?
Иногда, решает Пенелопа, наступает момент, когда ты сделала все, что могла, чтобы стать настолько гибкой, насколько способна. Иногда нужно, чтобы менялся тот, другой – чтобы он встречал тебя на полпути, – тогда появляется шанс. И получается что-то новое.
Одиссей продолжает говорить:
