Я чувствую, как копится в моей груди раздражение, даже злость на то, что мятежники просто стоят и смотрят на своих врагов, не пытаясь нападать. Мудро, конечно, – еще как мудро, – что они не позволяют заманить себя под стены фермы, и обычно я уважаю и даже одобряю подобное. Но сегодня их упрямство идет вразрез с моими целями, и вот я стою, сжимая копье и подумывая, не вмешаться ли мне чуть более прямо, а затем поворачиваю голову – и вижу его.
Всего на мгновение, но он тут.
Что-то шепчет на ухо Гайосу.
Шлем скрывает его лицо, да и стоит он, полностью отвернувшись от меня, но я бы узнала его где угодно. Он нашептывает о том, что Гайос и его люди сделают с этими женщинами после того, как победят их. Он нашептывает о силе и крови, о кулаке, врезающемся в плоть, о разбитых лицах, о том, что, поймав Одиссея, они заставят его смотреть на то, что делают с его женой, с его сыном, с его отцом, а когда у всей его семьи будут изуродованы тела – но они будут все еще живы, о да, живы, – они вздернут итакийского царя и станут отрезать от него по куску на глазах у его родичей.
Гайос слушает, не моргая, и даже не замечает летящие в него стрелы. Возможно, это и есть главная уловка Ареса – не стратегия, не хитрость, не мудреные злодейские планы. Возможно, все дело в том, что он лишает своих последователей мыслей о собственной смерти, вместо них показывая лишь картины того, что они будут делать, оставшись единственными выжившими.
Я сжимаю копье, чувствуя, как сила молниями вспыхивает в крови, как воронкой закручивается надо мной. Афина и Арес не должны воевать, не должны делить мир на две части, но в этот момент я чувствую вкус крови на языке и биение ярости в сердце. Мне стыдно за это. Стыдно, что я в гневе тянусь к мечу, что собираюсь сражаться за чувства, за страсть, за любовь. Но этот огонь пылает во мне, и в то мгновение, когда Арес поднимает на меня глаза, он замечает его.
Он замечает и отодвигается, перестав шептать в ухо Гайоса, и ухмыляется.
Я открываю рот, чтобы запротестовать, завизжать от ярости, пригрозить местью – но не могу издать ни звука. Ни остроумной колкости, ни уничижительного замечания, лишь пульсация жилки у меня на шее и тупая, невежественная остр
Арес видит это и смеется. Я поднимаю копье, собираясь бросить ему вызов, но он исчезает, уносясь прочь со стаей ворон, а люди Полибия и Эвпейта все так же стоят и не думают наступать.
– Довольно, – заявляет Приена, когда еще один пращник безуспешно посылает очередной камень ей в голову. – Они не проглотят наживку, мы напрасно тратим стрелы.
Постепенно женщины прекращают огонь и опускают луки.
Пращники противника, вместо того чтобы ухватиться за такую возможность, тоже перестают метать камни, словно решают посмотреть, какая новая угроза их ждет.
– Если мы не сможем вызвать их на открытую битву, они заморят нас голодом, – говорит Одиссей, пока Приена отдает женщинам приказ вернуться под защиту стен. – Они получат подкрепление, а мы будем голодать.
– Возможно, – ворчливо соглашается Приена. А затем, с раздражением человека, вытаскивающего занозу из собственной плоти, добавляет: – Ты вроде бы хорош в стратегиях. Что-нибудь уже придумал?
Одиссей качает головой. Не совсем «нет»; скорее, «пока нет».
Приена хмыкает. Время для «пока нет» вышло.
Ночью: Одиссей рывком просыпается, но слишком поздно.
Автоноя уже над ним, сжимает в руке нож, приставленный к его горлу. На ферме тихо, женщины спят или стоят в карауле. Он единственный разместился в коридоре, охраняя дверь в комнату, где спит его жена.
И теперь сомневается, что Пенелопа сделает хоть малейшую попытку что-то выяснить, когда утром его найдут здесь с перерезанным горлом. Пожалуй, вряд ли он стал бы ее за это винить.
Некоторое время эти двое, царь и служанка, смотрят друг на друга в полной теней темноте.
Они не разговаривают.
Автоное не кажется, что в этот момент нужны какие-то слова.
А Одиссей – наверное, в первый раз за всю жизнь – не может придумать, что тут сказать. И, ощутив нечто похожее на облегчение, удивленно втягивает воздух. Так вот каково это: вот как себя чувствуешь, когда борьба окончена? Действительно ли смерти он боялся все это время?
И все же Автоноя, держа нож у горла царя, не спешит наносить удар.
Просто смотрит на Одиссея.
Затем медленно – невероятно – прячет нож в ножны.
Смотрит еще какое-то время, чтобы убедиться, что они поняли друг друга.
Похоже, что поняли.
Она поднимается.
Отворачивается.
И отступает в темноту.
На следующее утро к Полибию и Эвпейту прибывает подкрепление.
Всего около восьмидесяти человек, включая солдат Ниса, отца Амфинома, в шлемах с гребнями, а с ними рабы и женщины, ведущие мулов, на чьи спины навьючены тюки с оружием и припасами. Едва добравшись до лагеря мятежников, они начинают расширять его, роя новые рвы и устанавливая дополнительные шатры, которые быстро окружают всю ферму тонким, рваным кольцом из копий и ткани.
